Блог Николая Подосокорского 21+

Дом, в котором нет книги, подобен телу, лишенному души

Previous Entry В избранное Поделиться Next Entry
Елена Айзенштейн. «Земли чудесной посетитель»: Миф Цветаевой о Наполеоне
napoleon
philologist
Опубликовано в журнале: «Нева» 2012, №8 Петербургский книговик

Елена Айзенштейн. «Земли чудесной посетитель»: Миф Цветаевой о Наполеоне

Елена Оскаровна Айзенштейн — автор книг о творчестве М. И. Цветаевой. Публиковала свои статьи о русской поэзии ХХ века на страницах “Невы”, “Звезды”, “Литературной учебы”. Живет в Ленинградской области.

 

"Земли чудесный посетитель". Миф Цветаевой о Наполеоне

 

Памяти Дмитрия Алексеевича Мачинского

Глава первая. “СПЛОШНАЯ ЗАГАДКА”

13 июля 1908 года пятнадцатилетняя Марина Цветаева писала своему другу П. И. Юркевичу, отзываясь на впервые прочитанный ею “Подросток” Достоевского, выписывая понравившиеся ей мысли: “Сильному человеку иногда очень трудно перенести свою силу. Эти люди выбирают Бога, чтоб не преклоняться перед людьми <…>” (VI, 21). Эти слова в полной мере можно отнести к самой Цветаевой, которой в течение всего творческого пути было свойственно обожествление сильной личности, и исторической фигурой, наиболее ярко воплощавшей этот культ, являлся Наполеон. Примерно в то же время, в 1909 году, она дружила с Эллисом, поэтом и мастером перевоплощения, талантливо изображавшим Наполеона. В поэме “Чародей” в 1914 году Цветаева так вспоминает о Наполеоне Эллиса:

Он тот, в чьих белых пальцах сжаты
Сердца и судьбы, сжат весь мир.
На нем зеленый и помятый
Простой мундир.

Он тот, кто у кремлевских башен
Стоял во весь свой малый рост,
В чьи вольные цвета окрашен
Аркольский мост.

(“Чародей”)

В комнате Цветаевой в доме отца, в Трехпрудном переулке, витал дух императора: “Комната с каюту, по красному полю золотые звезды (мой выбор обоев: хотелось с наполеоновскими пчелами1 , но так как в Москве таковых не оказалось, примирилась на звездах) — звездах, к счастью, почти сплошь скрытых портретами Отца и Сына <…> вплоть до киота, в котором богоматерь заставлена Наполеоном, глядящим на горящую Москву” (IV, 163). Любовь к Наполеону Цветаева пронесла через жизнь: “с 12 лет и поныне — Наполеониада, перебитая в 1905 г. Спиридоновой и Шмидтом” (IV, 622), — признается Цветаева в анкете 1926 года. В юношеском стихотворении “(Бонапартисты)” чувство к Наполеону названо “роковой” любовью. Возможно, именно с поклонением французскому императору связано предпочтение ивы другим деревьям:

Длинные кудри склонила к земле,
Словно вдова молчаливо.
Вспомнилось, — там, на гранитной скале,
Тоже плакучая ива.

В стихах упомянута гранитная скала, под которой был похоронен Наполеон на Святой Елене. С детства Марина во сне и наяву видела “гранитные глыбы” и, возвращаясь в наполеоновскую эпоху, представляла себя в императорской свите, соотносила свой путь с биографией Наполеона. В “Молитве”, написанной после возвращения из Парижа, в день рождения, 26 сентября 1909 года, семнадцатилетняя Марина просила у Бога чуда перехода в мир иной, как мечтал семнадцатилетний артиллерийский поручик Бонапарт, всю жизнь носивший на груди ладанку с ядом2.

Имя Бонапарт впервые Цветаева узнала благодаря стихам Пушкина. В прозе “Мой Пушкин” Цветаева рассказывает о таинственности стихов Пушкина, в которых упоминался Наполеон: “Сплошная загадка было стихотворение “Черногорцы? Кто такое? — Бонапарте вопросил”3  — с двумя неизвестными, по одному на каждую строку: Черногорцами и Бонапарте, Черногорцами, усугубленно-неизвестными своей неизвестностью второму неизвестному — Бонапарте.


“А Бонапарте — что такое?” — нет, я этого у матери не спросила, слишком памятуя одну с ней нашу для меня злосчастную прогулку “на пеньки”: мою первую и единственную за всё детство попытку вопроса: “Мама, что такое Наполеон?” — “Как? Ты не знаешь, что такое Наполеон?” — “Нет, мне никто не сказал”. — “Да ведь это же — в воздухе носится!”4  Никогда не забуду чувство своей глубочайшей безнадежнейшей опозоренности: я не знала того — что в воздухе носится! Причем, “в воздухе носится” я, конечно, не поняла, а увидела: что-то, что называется Наполеоном и что в воздухе носится, что2 очень вскоре было подтверждено теми же хрестоматическими “Воздушным кораблем” и “Ночным смотром”.

Черногорцев я себе, конечно, представляла совершенно черными: неграми — представляла, Пушкиным — представляла, и горы, на которых живет это племя злое, — совершенно черные: черные люди в черных горах: на каждом зубце горы — по крохотному злому черному черногорчику (просто — чертику). А Бонапарте, наверное, красный. И страшный. И один на одной горе. (Что Бонапарте — тот же Наполеон, который в воздухе носится, я и не подозревала, потому что мать, потрясенная возможностью такого вопроса, ответить — забыла.)

Не мать и никто другой. Мне на вопрос, что такое Наполеон, ответил сам Пушкин” (V, 82–83). Именно из рук любимого поэта получила Цветаева первые сведения о Наполеоне. Пушкинское “К морю” создало у Цветаевой представление о легендарной личности: ей хотелось поехать к морю, а на самом деле стремилась она “в пушкинскую грудь, с Наполеоном, с Байроном, с шумом, и плеском, и говором волн его души” (V, 90) (“Мой Пушкин”).

Каким было представление Цветаевой о Наполеоне благодаря Пушкину? Пушкин творчески отозвался на перемены в судьбе Бонапарта, с сочувствием отнесся к его смерти на острове Святой Елены. Пушкин прощал Наполеону его кровавые деяния; в романе “Евгений Онегин”, говоря о непокорной, не сдавшейся Наполеону Москве, назвал Наполеона “нетерпеливым героем” — в таком определении чувствуется уважение. “Столбик с куклою чугунной” украшал кабинет доброго пушкинского приятеля — Онегина. В раннем стихотворении “Наполеон на Эльбе” (1815), написанном после получения известия, что Наполеон покинул остров Эльба и 1 марта 1815 года высадился во Франции, шестнадцатилетний Пушкин нарисовал образ свирепого “губителя”, мечтавшего о крови и брани, о мировом господстве. В финале стихотворения юный поэт предсказывал диктатору страшный конец: “…трепещи! погибель над тобою, / И жребий твой еще сокрыт!” Узнав о смерти изгнанника 18 июля 1821 года, в стихотворении “Наполеон” (1821) Пушкин написал о смерти великого человека: “Чудесный жребий совершился: / Угас великий человек”. Наполеон одновременно — злодей и кумир. Со смертью Наполеона умирают кровавые поступки тирана — нетленной остается память о “чудной” личности с “дивным” умом, над которым сияет “луч бессмертия”. Стихи о Наполеоне создавались Пушкиным в изгнании — вот почему у него переменилось отношение к Бонапарту: “Искуплены его стяжанья / И зло воинственных чудес / Тоскою душного изгнанья / Под сенью чуждою небес”. Пушкин видел ссылку Наполеона искуплением грехов, предсказывал, что на могильном камне Наполеона будет начертано “слово примиренья”. Отчасти заслугой Наполеона считал Пушкин и его роль в судьбе России, бранной царицы, которая объединила силы для борьбы с французами: “Хвала!.. Он русскому народу / Высокий жребий указал” (“Наполеон”).

В статье “Поэт и время” (1932) Цветаева напишет о современности: “Истинно современное есть то, что во времени — вечного, посему, кроме показательности для данного времени, своевременно — всегда, современно — всему. Пушкинские стихи “К Морю”, например, с тенями Наполеона и Байрона на вечном фоне Океана. <…> Современность не есть все мое время, но так же и вся современность не есть одно из ее явлений. Эпоха Гёте одновременно и эпоха Наполеона и эпоха Бетховена. Современность есть совокупность лучшего” (V, 341). Такой повтор многозначащ. Наполеон, злой гений Силы, Одиночества и Власти, у Цветаевой рядом с Байроном, Гёте, Пушкиным (гениями Поэзии) и Бетховеном (гением Музыки). На протяжении всей жизни в воображении Цветаевой, в мире ценностей, точнее, в мире бесценного царил Герой, воплощавший высочайшие ступени, которых может достичь человек. Среди пушкинских стихотворений, посвященных Наполеону, — стихотворение “Герой” (29 сентября 1830), которое строится в форме беседы между Поэтом и его Другом. Друг спрашивает Поэта, кто из избранных огненным языком славы властвует над душой Поэта, сильнее других поражает его воображение. И Поэт называет Наполеона: “Нет, не у счастия на лоне / Его я вижу, не в бою, / Не зятем кесаря на троне, / Не там, где на скалу свою / Сев, мучим казнию покоя, / Осмеян прозвищем героя, / Он угасает недвижим, / Плащом закрывшись боевым; / Не та картина предо мною!” Наполеон более всего поразил воображение Поэта, когда находился “между одрами” гибнущих от чумы, пришедший к умирающим, “чтоб ободрить угасший взор”. Друг уверяет: легенду о посещении Наполеоном чумного госпиталя разбивает рассказ беспристрастного историка (мемуары секретаря Наполеона, опровергавшие этот факт, были подложными). На это поэт отвечает:

Тьмы низких истин мне дороже
Нас возвышающий обман…
Оставь герою сердце! Что же
Он будет без него? Тиран…— 

по-видимому, Цветаевой эти слова Пушкина близки: не случайно она цитирует их в прозе “Пушкин и Пугачев” (1937): “Если Пушкин о Наполеоне, своем и всей мировой лирики боге, отвечая досужему резонеру, разубеждавшему его в том, что Наполеон в Яффе прикасался к чумным, если Пушкин о Наполеоне мог сказать:

Тьмы низких истин нам дороже5
Нас возвышающий обман,

то насколько это уместнее звучит о Пугачеве, достоверные низкие истины о котором он глазами вычитывал и своей рукой выписывал — ряд месяцев.

О Наполеоне Пушкин это сказал.

С Пугачевым он это сделал” (V, 521). Именно в тетради, содержащей “Стихи к Пушкину”, записывает Марина Ивановна свое признание: “Наибольшим событием (и наидлительнейшим) своей жизни считаю Наполеона”6 . Безусловно, Цветаева Наполеона воспринимала через поэзию. Например, через стихотворение 1824 года, написанное Пушкиным в период южной ссылки:

Зачем ты послан был и кто тебя послал?
Чего, добра иль зла, ты верный был свершитель?
Зачем потух, зачем блистал,
Земли чудесный посетитель?7 

Цветаева видела в Наполеоне мессию, посланника, неземного Гостя, от которого веяло чудом и чарой. Она читала эти стихи под метафизическим углом. Наполеон был для нее не французский император, не Завоеватель, а “муж судеб”, Демон, “дух изгнанья” (Лермонтов). Цветаева полагала, что без самозванца, без бунта (стихии) внутри, без наличия собственного мира, противопоставленного реальности, не бывает настоящего поэта, ощущала сходство Поэта (Пушкина) и Диктатора: “Найдите мне поэта без Пугачева! без Самозванца! без Корсиканца! — внутри. У поэта на Пугачева может только не хватить сил (средств). Mais 1'intention у est — toujours”8 (V, 367).

Любопытно совпадение: Наполеон добился власти в 1799 году, в год рождения Пушкина, первого поэта России. А день второй коронации Наполеона, на голову которого возложили корону ломбардских королей, 26 мая 1805 года, совпал с днем рождения А. С. Пушкина, которому тогда было шесть лет.

Глава вторая. “ИМЕНЕМ НАПОЛЕОНА”

В душе Цветаевой особый отпечаток оставили строки Пушкина о сыне бывшего императора: “Один, один о милом сыне / В унынье горьком думал он” (“Наполеон”, 1921), — чей образ станет неотъемлемой частью ее душевной жизни в юношеские годы: стихи “В Шёнбрунне”, “Расставание”, “Прежнему Понтику”, “Стук в дверь” и др. Марина Цветаева поступает, как герой пьесы Ростана “Орленок”, герцог Рейх-
штадтский,“гения божественного сын”, обожавший отца:

Я засыпал — и тайной властью сна
Являлася крылатая война:
Сражений шум я слышал в мраке ночи,
Лавровый дождь мне упадал на очи,
Мне виделся все он, все он, все он!9 

Юная Цветаева так любила эту пьесу, что сновидела своего кумира, жалела о том, что о Наполеоне-Орленке уже написал Ростан. Вероятно, в истории Наполеона и Орленка — истоки мечты Цветаевой о сыне, жажды иметь именно сына — свое духовное продолжение… Молодого Мандельштама, поэта-сновидца с полузакрытыми глазами, в 1916 году видит она похожим на герцога Рейхштадтского: “Растреплют крылья твои по всем четырем ветрам, / Серафим! — Орленок!..” С. Ельницкая обратила внимание на использование топонима Ваграм (название селения, где Наполеон в 1809 году одержал победу над войсками Австрии) в стихах к Н. Гронскому “Лес: сплошная маслобойня…”10 . Думается, Цветаева видела в Гронском сходство с сыном Наполеона, с Орленком. Сын императора ассоциировался, по пьесе Ростана, со святым Георгием: “Так смело он, спокойно взял барьер. / Сам белокурый, как святой Георгий”. Святого Георгия Цветаева видела и своим святым, не случайно назвала его именем одноименный цикл стихов, когда ждала пропавшего без вести мужа. Пьеса “Орленок” дает представление о том, что в мифе о Наполеоне и его сыне важно для Марины. Орленок, как и юная Цветаева, жил книжной жизнью, “спал под куполом из книг”, читал все ночи напролет. Сын Наполеона, пленник жизни, задумал бежать из Шёнбрунна11 , чтобы стать, подобно отцу, императором Франции. Он слаб, нежен, мягок и, когда наконец пытается совершить свой побег, на Ваграмской равнине, после встречи с толпой погибших призраков, понимает, что его отталкивают зловещие картины войны, что его единственный удел — гибель. В финале пьесы Орленок умирает с мыслями об отце, и его смерть соотносится с началом пути, с рождением. Впоследствии мотив смерти как рождения многократно будет развит в ряде произведений Цветаевой. Сама Марина, в отличие от сына Наполеона, с детства была крупная и сильная. Орленок напоминает по характеру хрупкого Царевича, героя ее поэмы “Царь-Девица”, и мужа Цветаевой, Сергея Эфрона. Будущего мужа Цветаева встретила 5 мая 1911 года в Коктебеле, в гостях у Волошина. В календаре Марины Цветаевой — это годовщина со дня смерти Наполеона (1821) и столетие со дня рождения сына императора, герцога Рейхштадтского (1811–1832). Волошину из Москвы в Париж юная Цветаева писала 3 ноября 1911 года: “В январе я венчаюсь с Сережей, — приезжай. Ты будешь моим шафером. Твое присутствие совершенно необходимо. <…> Я всем довольна, январь — начало нового года, 1912 г., — год пребывания Наполеона в Москве”12 .

Неоднократно в творчестве Цветаевой обыгрывается множество кровей в ее жилах: польской, русской, немецкой: “Обеим бабкам я вышла — внучка: / Чернорабочий — и белоручка!”, “Моих прабабушек полячек / Сказалась кровь”. Не могла пройти Цветаева мимо факта женитьбы императора на “прекрасной креолке” — Жозефине Богарнэ, которая была на шесть лет старше мужа. Именно “прекрасной креолкой” современники именовали и мать А. С. Пушкина, Надежду Осиповну. Между Наполеоном и Пушкиным Цветаева, вероятно, выстраивала свое мифическое родство. Образ креолки использует Цветаева в черновиках стихотворения “Куст” (1934), наверное, вспомнив свою мать, Марию Александровну Мейн, страдавшую чахоткой, которая с детства погрузила дочь в атмосферу высокого искусства:

<Да вот и сейчас, словарю
Предавши бессмертную силу —
Да разве я то говорю,
Что знала, пока не раскрыла>

Рта… Знала еще пока шла
Речь горлом, как кровь у креолки…
И снова<, во всей полноте,
Знать буду, как тольк<о> умолкну>13 .

Кровь в данном контексте — напоминание о детстве, о связанности лирического высказывания с прапамятью, с предками кровными и метафизическими, о сыновьях креолки: о Наполеоне? о Пушкине? о себе и материнском влиянии, о матери, поившей “из вскрытой жилы Лирики”? В жилах Сергея Эфрона тоже “трагически слились / Две древних крови”, русская и еврейская (“С. Э.”). Как Жозефина, Цветаева была старше мужа на год. После замужества миф о Герое связался с Эфроном: “Вашего полка — драгун, / Декабристы и версальцы…”. Внутри имени Napoleon — Lion (Лев). Наполеон родился в августе, под знаком Льва. Обожаемый “Лев” — домашнее имя Сергея Эфрона, которым Цветаева именует мужа до конца жизни. К мужу 26 декабря 1913 года обращено стихотворение “Генералам двенадцатого года”, в котором рисуется собирательный портрет воинов, окруженных романтическим ореолом за то, что они жили в эпоху Наполеона. В стихотворении — восхищение героем войны 1812 года, генерал-майором Александром Алексеевичем Тучковым, (1778–1812) со знаменем в руках возглавившим атаку и геройски погибшим в Бородинском сражении14 . В записной книжке Цветаевой — строки: “Сегодня утром я написала стихи героям 1812 г. и главным образом Тучкову IV, — прекрасному, к<а>к Сережа. Будем с Асей читать их на вечере 30 го”15 :

Ах, на гравюре полустертой,
В один великолепный миг,
Я встретила, Тучков-Четвертый,
Ваш нежный лик.

И вашу хрупкую фигуру,
И золотые ордена...
И я, поцеловав гравюру,
Не знала сна16 .

Полна романтики история любви и верности, благородства и человеческого подвига жены Тучкова Маргариты (1781–1852), отказавшейся от всех прав и притязаний на мирское счастье, ставшей монахиней и построившей храм в память о муже. Среди генералов 12 года, которым Цветаева посвятила свои стихи, — Николай Алексеевич (1765–1812), Сергей Алексеевич (1767–1839), Павел Алексеевич (1775–1858) Тучковы — участники Отечественной войны 1812 года, сыновья Алексея Васильевича Тучкова, инженер-генерал-поручика. После Смоленского сражения, где Павел Алексеевич Тучков успешно командовал авангардом правой колонны отходившей 1-й армии, он был тяжело ранен и взят в плен. В плену Павел Тучков беседовал с самим Наполеоном.

В одном из стихотворений 1919 года, “Когда-нибудь, прелестное созданье…”, обращенном к дочери Але, Цветаева воспевала свой горбоносый профиль. Если вглядеться в ранний портрет Наполеона, можно увидеть некоторое внешнее сходство с Цветаевой, которое она, конечно, чувствовала. Недаром дочь Аля в 1919 году записала про Марину: “Может разговаривать и с бабой и с Царем и с уличным мальчишкой и с Богом. Похожа на Наполеона. Показывает злую Силу. Может не есть неделю. Любит музыку. Даже играет на рояле. <…> Пишет пьесы, книги”17 . Позже, в августе 1935 года, Цветаева радовалась, видя явное внешнее сходство сына Георгия с Бонапартом: “Мур (тьфу, тьфу!) совсем поправился. Говорят — очень красив. Мне важно, что — живой Наполеон: раскраска, сложение, выражение, не говоря уже о чертах. Только — светловолосый. Еще бы написать Святую Елену: дань любви — за жизнь” (VII, 294). Наполеонидом назвал Георгия Б. Л. Пастернак, чем не мог не польстить Цветаевой18 . Есть письмо к Пастернаку, где она называет Георгия “Napoleon — Sohn”19 .

Два стихотворения написаны Цветаевой в годовщину Аустерлица: “Я знаю эту бархатную бренность…” (1920) и “Так, Господи! И мой обол…” (1921). 2 декабря 1805 года около селения Аустерлиц в Моравии французские войска нанесли сокрушительное поражение соединенным армиям России и Австрии. Попытка привязать упомянутые стихи к исторической дате может вызвать недоумение, и все же в стихотворении “Я знаю эту бархатную бренность…” (1920) Цветаева рисует образ человека, с которым ощущает родство, в чьем облике заключена магическая сила. Он из тех, кто недосягаем, от кого исходит “великое равнодушье”, но для лирической героини стихотворения физическая прелесть ни идет в сравнение с душевной красотой:

Я знаю эту бархатную бренность
— Верней брони! — от зябких плеч сутулых
— От худобы пролегшие — две складки
Вдоль бархата груди,

К которой не прижмусь — хотя так нежно
Щеке — к которой не прижмусь я, ибо
Такая в этом грусть: щека и бархат,
А не — душа и грудь!

И в праведнических ладонях лоб твой
Я знаю — в кипарисовых ладонях
Зажатый и склоненный — дабы легче
Переложить в мои —

В которые не будет переложен,
Которые в великом равнодушьи
Раскрытые — как две страницы книги —
Застыли вдоль колен.

(2 декабря 1920 г.) (I, 572–573)

Сутулые плечи появятся 15 августа 1921 года в стихах памяти Блока (“плечи сутулые гнулись от крыл”). А 2 декабря 1921 года в стихотворении “Так, Господи! И мой обол…” Блок будет назван праведником, певцом и мертвым. Образ поэта, который рисует Цветаева в стихотворении 1920 года, по-видимому, напоминание о сыне Наполеона. Это близкий, интересный ей мужской личностный тип недоступного, притягивающего ее человека-поэта, заставляющего смирить чувства. Бархатная бренность, влекущая женщину, останавливает духовидицу Цветаеву, созерцающую сквозь земной облик Небожителя. Щека и бархат противопоставлены в стихотворении душе и духовной сути адресата стихов. Не сходятся Небо и Земля, не может лирическая героиня оказаться в земных объятиях, и попытка любовного признания в финале оборачивается великим равнодушием. Не случайно ладони лирической героини отождествлены со страницами книги, а тот, к кому она обращается, нарисован через образы кипарисовых ладоней и лба. Эпитет “в кипарисовых ладонях” напоминает о пушкинской дружбе в Гурзуфе с кипарисом (Пушкин. “Отрывок из письма к Д.”, 1824), о посмертной книге И. Анненского “Кипарисовый ларец”, о цикле “Подруга” к С. Парнок, где “крестик кипарисный” выступает знаком родства и верности. Эпитет “кипарисовый” должен относиться к Поэту. “Кипарисом” Цветаева увидит устремленного в поэтические высоты Пастернака (рифма: кипарис — Борис): в письме к А. А. Тесковой от 7 апреля 1929 года напишет: “Я все вспоминаю мой куст можжевельника на горе, который я звала кипарис. А иногда Борис (Пастернак)”. А в статье “Поэты с историей и поэты без истории” Цветаева упомянет о кипарисах Пастернака в связи с его поэмой “Лейтенант Шмидт”20 . Адресат стихотворения “Я знаю эту бархатную бренность” — поэт Евгений Ланн, напоминавший Цветаевой то ли Наполеона, то ли Орленка, носивший псевдоним любимого маршала Наполеона, его друга и спасителя, смертельно раненного в 1809 году под Эсслингом, рано погибшего Ж. Ланна, которого Ж. Мишле считал великим полководцем. Ланн подарил Цветаевой свое стихотворение “Бонапарт” (1921). Возможно, именно из-за отблеска наполеоновской эпохи, царящего в слове (Цветаева и звала Ланна только по фамилии!), она так увлеклась Ланном, его негармоничными, тяжеловесными стихами, что сочинила поэму “На красном коне” (1921). Похожее чувство, еще более двойственное и сложное, Цветаева испытывала в 1916 году к Блоку. Смерть Блока совпала со столетием со дня смерти Наполеона, поэтому Цветаева, думая о Блоке 2 декабря 1921 года, в годовщину Аустерлица, в стихотворении “Так, Господи! И мой обол…” соотнесла его с Наполеоном. Уход Блока — уход героя и воина “без дружин”, рана Отечества:

Не скаредника ржавый ларь —
Гранит, коленами протертый!
Всем отданы герой и царь,
Всем: праведник — певец — и мертвый.

Блок близок Наполеону в глазах Цветаевой не только одиноким противостоянием миру. Православная символика цветаевского текста соотносится с темой упокоения императора Франции. Останки Наполеона в 1840 году были помещены в часовне парижского Дворца инвалидов, согласно завещанию императора. Цветаева закладывает стихотворную основу поэтического храма, памятника Блоку; ей словно слышится хор оплакивающих, славящих Блока голосов:

Так, сердце, плачь и славословь!
Пусть вопль твой — тысяча который?
Ревнует смертная любовь.
Другая — радуется хору.

 
Полностью здесь: http://magazines.russ.ru/neva/2012/8/a10.html



промо philologist май 23, 14:20
Разместить за 10 жетонов
Друзья! С июня я являюсь безработным, поэтому я открыт любым предложениям, связанным с новой работой. Может быть, кому-то будет интересен оплачиваемый колумнист в моем лице для какого-нибудь интернет-издания? Я давно себя хотел попробовать в этой роли... Собственно я мог бы писать на темы культуры,…

"Земли чудесный посетитель" - странно, что советские пушкинисты больше столетия говорят будто бы Пушкин в стихотворении говорил о Наполеоне, вчитайтесь в текст, господа, зде поэт говорит о Христе. Это же очевидно.

Вы читаете philologist