Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

А.М. Хазанов. О ком скорбеть и кого забыть? (Ре)конструкция коллективной памяти в современной России

Хазанов А.М. О ком скорбеть и кого забыть? (Ре)конструкция коллективной памяти в современной России // Журнал "Историческая экспертиза"

Отношение пост-тоталитарных и пост-авторитарных стран к своему тяжелому прошлому говорит многое и об их нынешних политических порядках, и об их поисках национальной идентичности. Вопрос состоит не в том, являются ли ужасы и преступления прошлого предметом памяти и памятных церемоний, а в том, ставит ли перед собой общество в целом, а не только узкий круг выживших, задачу сделать память о жертвах террора общественной обязанностью? Отношение к прошлому остается болезненной проблемой практически во всех бывших коммунистических странах. Но в России она приобретает много специфических особенностей. Историки до сих пор обсуждают количество жертв советского режима, прежде всего тех, кто был казнен или приговорен отбывать наказание в ГУЛАГе. В любом случае счет идет на миллионы. Необходимо учитывать, что многие были осуждены по политическим мотивам, но приговорены к заключению по уголовным статьям, причем часто за такие деяния, которые в демократических странах вообще не считаются преступлениями.



Другие стали жертвами принудительных переселений во время коллективизации, или этнических чисток и депортаций, были отправлены на принудительные работы в трудовые армии или в специальные поселения; были заключены в послевоенные фильтрационные лагеря. Еще несколько миллионов умерли во время голода, несколько раз искусственно созданного властями. Возможно, точное количество жертв никогда не станет известным. Как остроумно заметил Джон Кип. официальные советские источники «столь же надежны, как и налоговая декларация мафиози». Но к числу жертв надо причислять не только тех, кто был казнен или заключен в ГУЛАГе. Родственники репрессированных, даже если они не были арестованы, также являлись жертвами. Их душевные и экономические страдания усугублялись дискриминацией в сферах образования, карьеры, местожительства и т.д. Кроме того, миллионы людей были подвергнуты различным формам дискриминации только потому, что принадлежали к «неправильным» социальным и этническим группам.

Несмотря на это, преступления коммунистического режима мало влияют на отношение к нему большинства россиян. Проблема заключается не в незнании, а, скорее, в равнодушии или даже в намеренном желании игнорировать темные стороны советского прошлого. В настоящее время любой, кто хочет знать истинную историю Советского Союза, легко может это сделать. С конца 1980-х опубликованы многочисленные воспоминания очевидцев о ГУЛАГе, сборники документов, справочники, научные исследования, литературные произведения и статьи в газетах, были созданы документальные фильмы и телевизионные передачи, в которых рассказывалось о преступлениях коммунистического режима. Проведена эксгумация в ряде мест массовых расстрелов, само существование которых в Советском Союзе являлось государственной тайной. Такие неправительственные организации как Мемориал и Сахаровский центр посвятили свою деятельность памяти жертв репрессий и изучению истинной истории советского режима. Начиная с конца 1980-х годов, информация о репрессиях была включена школьные учебники истории.

Однако, кратковременный интерес к репрессиям в конце 1980-х годов в основном был вызван стремлением делегитимизировать коммунистический режим в ходе борьбы за власть. Проблема власти была решена в 1991 году. Это было необходимое, но не достаточное условие. Тема репрессий как национальной трагедии и национального преступления не проникла глубоко в массовое сознание. Она не стала неотъемлемой частью коллективной памяти, потому что отношение к советскому прошлому в большей мере является проблемой ценностей, чем знания. Страшная правда о прошлом отвергается, или игнорируется, или вносит свой вклад в свойственное в настоящее время многим, если не большинству россиян, представление о себе, как невинных жертвах чьих-то происков. Коллективная память никогда не бывает спонтанной. Поэтому важно, каким образом она конструируется. Еще более важно, в какой мере она является самокритичной. В национальной памяти современной России тема советских преступлений занимает незначительное место. Она существует прежде всего в разобщенных «локальных» фрагментах. Коммунистические преступления занимают гораздо более заметное место в коллективной памяти многих этнических меньшинств Российской Федерации, чем в памяти этнических русских. Среди последних жители таких бывших центров ГУЛАГа, как Магадан, Норильск или Воркута, помнят о репрессиях больше, нежели москвичи и петербуржцы. Имеется несколько причин такого печального положения дел.

Во-первых, следует учитывать социально-политические изменения и растущую временную и историческую дистанцию от советского прошлого, в особенности от его сталинского периода. После зверств Большого террора прошло около 80 лет. Это делает восприятие репрессий гораздо менее эмоционально окрашенными. Из двух уровней памяти, фактологического и эмпирического, последний уже почти выветрился.

Во время хрущевской оттепели, Анна Ахматова сделала известное, но неточное предсказание о встрече «двух Россий», той, которая сидела, и той, которая сажала. Ничего подобного на практике не произошло. Сажавшие встречали сидевших безо всякого смущения и стыда. В период с 1953 по 1956 год, когда оставшиеся в живых вернулись из заключения, они должны были снова выживать, на этот раз в среде, которая не случайно называлось «Большой зоной» (по сравнению с «малой зоной» лагеря). Они были вынуждены «влиться» в состав подневольного общества. В глазах многих советских функционеров и чиновников, не говоря уже о сотрудниках КГБ, оставшиеся в живых несли на себе клеймо преступников. Им советовали держать язык за зубами, не рассказывать слишком много о своих страданиях и особенно о тех, кто причинил эти страдания. Секретное письмо ЦК Коммунистической партии от 19 декабря 1956 года «Об усилении политической работы партийных организаций в массах и пресечении вылазок антисоветских, враждебных элементов», разосланное местным партийным организациям, характеризовало часть из тех, кто был помилован или реабилитирован, как людей «злобно настроенных против Советской власти». В Ленинграде некоторые из них были выселены из города.

Очень мало, а во многих случаях вообще ничего, не было сделано в отношении материальной компенсации жертвам репрессий и помощи им в возвращении в профессиональную жизнь. Реабилитированным, которые выжили в ГУЛАГе, и семьям реабилитированных посмертно выплачивали зарплату за два месяца в размере должностного оклада на прежнем месте работы. Кроме того, им иногда помогали с жильем. Это все. Оставшиеся в живых получили также право при начислении пенсии включать в рабочий стаж годы, проведенные в лагерях. Но реализация этого права была затруднена бюрократическими препятствиями при получении необходимых документов. В таких обстоятельствах многие из выживших были слишком травмированы или запуганы, чтобы рассказывать о своем опыте страданий. Другие были готовы продемонстрировать свою благонадежность и непоколебимую верность партии и советскому режиму в целях включения в общественную и профессиональную жизнь и, особенно, ради восстановления членства в рядах КПСС. Если эти люди публиковали свои воспоминания, они были лживыми до отвращения.

Тем не менее, было бы неправильно считать, что все оставшиеся в живых хранили молчание. Насколько мне известно, никто их тех, кому посчастливилось вернуться из ГУЛАГа, не испытывал «чувства вины», которое было присуще некоторым из тех, кто выжил в нацистских лагерях уничтожения. С 1950-х годов некоторые из них были готовы рассказывать о своем опыте, по крайней мере в частном порядке за закрытыми дверями, членам семьи и друзьям, иногда даже всем, кто был готов их слушать. Но таких было не очень много. Некоторые семьи с порога отвергали своих родственников вернувшихся из лагерей. Многие вскоре обнаружили, что не в состоянии найти общий язык с некогда близкими людьми. Семья Варлама Шаламова, великого писателя трагической судьбы, чьи «Колымские рассказы» в качестве свидетельства о поведении человека в ГУЛАГе значительно превосходят труд Солженицына, распалась, потому что после возвращения из лагеря он отверг требование своей жены «забыть» о травматическом опыте. Дочь Шаламова, всегда стремившаяся демонстрировать лояльность режиму, отказалась поддерживать какие-либо связи с отцом. В анкетах она писала, что ее отец давно умер. Писатель Юрий Домбровский, который вернулся в Москву в 1955 году, после почти четверти века, проведенного в лагерях и ссылках, писал о том времени:

Нас даже дети не жалели,
Нас даже жены не хотели.

Информационная блокада была неотъемлемой частью советской идеологической индоктринации. Для построения коллективной памяти воспоминания индивидов должны взаимодействовать друг с другом посредством публичного дискурса в пространстве, предоставляемом средствами массовой информации, публичными церемониями и историческими нарративами. Рассказы выживших, за редкими исключениями, не попадали в публичное пространство. Большинство жертв репрессий, а также членов их семей, не могли или не желали оставлять письменные либо устные свидетельства. Оставшиеся в живых оставались изолированными друг от друга и от остального общества. Советская система не допускала даже эмбриональных форм самоорганизации. Солидарность и взаимная поддержка были возможны в лучшем случае на уровне очень малых групп. Осмысление прошлого было преимущественно индивидуальным действием. В этих условиях рассказы выживших повлияли на коллективную память значительно меньше, чем это было необходимо. Государство не позволило им стать частью общего опыта.

С конца 1950-х до середины 1980-х, режим оставался репрессивным, но гораздо более изощренным и избирательным, чем прежде. Несмотря на ползучую реабилитацию Сталина, которая стала особенно заметной при Брежневе, произвол репрессий уменьшился и они далеко не всегда приводили к лишению свободы. КГБ предпочитал так называемые «превентивные меры», такие как слежка, преследования, запугивание, шантаж, насильственное психиатрическое лечение, принудительная эмиграция и так далее. В обществе преобладало мнение, что оказаться в тюрьме можно только совершив что-то действительно «антисоветское». Считалось, что законопослушные граждане теперь могут спать спокойно и больше не дрожать от стука в дверь. Для простых советских граждан само понятие жертв и их гонителей претерпело значительные изменения. По их мнению, невинные жертвы принадлежали в основном к сталинскому прошлому.

К тому же, в конце советского периода, семейное прошлое гораздо меньше препятствовало карьере, чем это было 20 или 30 лет назад. Людей больше не наказывали за «неправильных» родственников, если они были реабилитированы. Но даже наличие нереабилитированных родственников не всегда затрудняло продвижение по службе. Личная преданность партии и хорошие связи имели большее значение, чем наличие репрессированных дедов и, даже, отцов. Дед Горбачева по отцовской линии провел девять лет в лагере. Отец Ельцина находился там три года. Но это не повлияло на карьеры указанных деятелей. Поэтому многие потомки репрессированных были готовы предать забвению память о репрессиях. По их мнению, прошлое должно остаться в прошлом. Таким образом, формирование общей памяти о страданиях и репрессиях стало еще более сложной задачей.

Во-вторых, дебаты об исторической памяти часто игнорируют политическую власть, которая может оказывать сильное, иногда даже решающее, влияние на ее формирование. Память и забвение всегда избирательны. Они связаны не только с индивидуальным и коллективным жизненным опытом; они также являются результатом политического выбора и политических приверженностей. Иначе говоря, скажи мне, что ты хочешь помнить, публично отмечать и забыть, и я скажу тебе, кто ты. Это можно сказать не только о людях, но и о нациях, и о государствах, особенно если воспоминания неприятны и должны сопровождаться покаянием и возмещением ущерба. Члены разных групп могут прилагать усилия для обнародования своих взглядов на прошлое, но современное государство обладает несопоставимо большими ресурсами и возможностями в этом вопросе. Оно может, как содействовать созданию «полезного» ей образа прошлого, так и ограничивать действия своих конкурентов в сфере памяти.

В Советском Союзе вплоть до смерти Сталина те известные коммунисты, которые исчезли во время Большого террора и позднее, упоминались лишь изредка, исключительно в качестве предателей, шпионов и злодеев. Некоторые из них, те кто были реабилитированы во время хрущевской оттепели, были включены в качестве героев и жертв в официальный пантеон. В обоих случаях это было очень далеко от истины. Эти люди были казнены за преступления, которые они никогда не совершали, но большинство из них совершили много других преступлений, которые никогда не были упомянуты и даже не считались преступлениями.

Кроме того, хрущевская реабилитация была очень избирательна. Внятного законодательства в этом отношении не существовало. Даже коммунисты, осужденные на показательных процессах 1930-х годов, не были реабилитированы. Официальный нарратив того времени акцентировал внимание на преследовании ветеранов партии и других коммунистов, но сам принцип политического преследования не был объявлен незаконным. По мнению Хрущева к жертвам, достойным памяти, в первую очередь относились верные члены партии (т.е. сталинисты), и, во вторую очередь, лояльные режиму беспартийные. Отделяя партию от Сталина, Хрущев представлял ее как основную жертву сталинских чисток. Страдания людей из других слоев общества практически игнорировались.

Сталин и некоторые из его сообщников были признаны виновными в репрессиях, но партия в целом оставалась священной коровой. В период между 1954 и 1961 годами около 50 человек были расстреляны или заключены в тюрьму, и около 350 человек были исключены из партии за «нарушения социалистической законности». Однако основной причиной их наказания были не их преступления, но связь с Берией. Многие сотрудники КГБ, которые были ничуть не лучше наказанных, сохранили свободу и даже свои посты. Введение срока давности в конце 1950-х годов предотвратило саму возможность уголовного преследования за преступления, совершенные во время Большого террора. Таким образом, политика безнаказанности оставалась доминирующей. Тем не менее, в течение короткого промежутка времени сталинская диктатура и сталинские репрессии стали не только темой осторожной официальной критики, но и публичных дебатов, хотя и ограниченных узким кругом либерально настроенной (в терминах того времени) интеллигенции. Но власти скоро остановили эти дискуссии.

В период перестройки многие из ведущих коммунистов были реабилитированы, а некоторые из них, такие как Бухарин, на короткое время даже стали мучениками, иногда при помощи и с благословения западных симпатизантов. Новые мифы в очередной раз проигнорировали тот факт, что поспешно канонизированные «мученики» сами были преступниками до тех пор, пока не стали жертвами той системы, которую они создавали и поддерживали. В сущности, в 1986-1987 годах, Горбачев следовал примеру Хрущева. Главными жертвами выступали партийные функционеры, военные и, в меньшей степени, творческая интеллигенция.

Даже такой подход встретил сильное сопротивление со стороны КГБ и некоторых членов Политбюро, например, Андрея Громыко. Тем не менее, растущее давление общественности привело к тому, что в 1988 и 1989 годах были изданы законодательные акты, позволившие реабилитировать рядовых граждан, которые были репрессированы в период с начала 1930-х до середины 1950-х годов. На основании принятого 18 октября 1991 года закона «О реабилитации жертв политических репрессий» была создана президентская Комиссия по реабилитации жертв политических репрессий[24]. К 2000 году она реабилитировала более 4 миллионов человек; из них около 800000 жертв были еще живы на момент реабилитации. Но иногда, решения о реабилитации были политически мотивированы. Например, Верховный суд отклонил просьбу об оправдании Берии, хотя он был казнен не за свои многочисленные реальные преступления, но за то, что якобы был британским шпионом. В то же время, некоторые из его кровавых подручных, в том числе Павел Судоплатов, были реабилитированы.

Тем не менее, будущее советского прошлого оставалось неопределенным, даже во время расцвета российского либерализма. В конце 1980-х и в 1990-х, российские граждане столкнулись с целым рядом конкурирующих подходов к прошлому. Попытки предложить новые нарративы на основе радикального разрыва с предыдущей официальной версией советской истории в значительной степени не увенчались успехом. Индивидуальные, порой весьма противоречивые, в основном неопубликованные и часто даже незаписанные воспоминания не могли играть существенную роль в построении коллективной памяти, которая была бы независима от господствующего нарратива официальной исторической памяти советского периода. Во время перестройки и позже, было невозможно просто возродить «правдивую» память, ее надо было построить заново. К сожалению, этого не произошло.

На самом деле, отношение правительства Ельцина к советскому прошлому был весьма неоднозначным. Политическая элита, которая пришла к власти после провала путча в августе 1991 года, в основном являлась прямым преемником коммунистической номенклатуры. Решительных перемен в кадровом составе высшей администрации, не говоря уже о низовом бюрократическом аппарате, не произошло. Ротация управленческих кадров свелась к тому, что многие чиновники среднего ранга продвинулись «на верх». То же самое можно сказать о судебном аппарате и о силовых структурах. Не удивительно, что эти люди не были склонны давать правовую оценку советскому периоду и в особенности преступлениям индивидуальных деятелей советского режима. Их отношение к трагическим и постыдным аспектам советского прошлого не отличалось последовательностью. Государство покаялось в совершенных преступлениях, или скорее притворилось, что раскаялось, да и то только на короткое время.

В современной России, гораздо больше известно о жертвах, чем об их преследователях и палачах. Общество «Мемориал» продолжает делать все возможное, чтобы составить список всех тех, кто был подвергнут преследованиям советской властью, хотя и в этом отношении все еще существуют многочисленные лакуны. Тем не менее, имена даже главных преступников, за исключением Сталина, Берии и некоторые из их ближайших приспешников, не говоря уже о рядовых палачах, остаются неизвестными широкой публике. Зло остается недостаточно персонифицированным.

Раскаяние было неискренним, так как никогда не были подняты важные вопросы индивидуальной ответственности и ретроактивного правосудия. Имена мучителей и палачей так и не были преданы гласности. Даже предложения сделать гласными имена преступников без привлечения их к судебной ответственности были отклонены. Статья 18 «Закона о реабилитации жертв политических репрессий», принятого российским парламентом в 1991 году, предусматривает уголовную ответственность сотрудников органов власти «признанных в установленном порядке виновными в преступлениях против [советского] правосудия». Тем не менее, эта статья осталась только на бумаге. Не было ни одного случая уголовного преследования преступников. В 1992 году Государственная Дума постановила опубликовать имена тех, кто нес прямую ответственность за преступления советского времени, но это решение было саботировано работниками секретных служб и других государственных органов и никогда не было реализовано. На самом деле, вопрос о судебном преследовании и публичном разоблачении преступников никогда не был популярным в российском обществе; общественное давление практически отсутствовало. В отличие от многих других стран, в России не было комиссий по восстановлению правды.

Существует ряд убедительных доказательств того, что в Центральной и Восточной Европе, люстрация, несмотря на некоторые связанные с ней проблемы, способствовала укреплению демократии. В России в начале 1990-х годов, люстрация была отвергнута не только правительством и парламентом, но даже многими из тех, кто называл себя «демократами». Публикация имен секретных осведомителей никогда не стояла на повестке дня. Не удивительно, что наиболее непреклонными противниками люстрации были функционеры партии, сотрудники КГБ и осведомители (на народном жаргоне – стукачи). В этой связи, писатель Владимир Войнович едко заметил, что самые ярые противники смертной казни – это убийцы, ожидающие приведения ее в исполнение. Секретные службы никогда не были поставлены под общественный контроль. Напротив, в некоторых отношениях они расширили свое влияние на общество. Многие отставные офицеры КГБ проникли в бизнес, в политические партии, на телевидение, в другие средства массовой информации, даже в неправительственные организации. При этом они сохранили связи с прежними работодателями. Уже в 1996 году заместитель главы администрации президента, а ранее высокопоставленный офицер ФСБ Евгений Савостьянов, публично хвастался, что многие секретные агенты и информаторы КГБ стали видными членами политической и экономической элиты.

Те, кто утверждали, что России нужен свой Нюрнберг были слишком малочисленны. Это были преимущественно одинокие диссиденты советской эпохи, которых не поддержали даже «новые демократы» - в недавнем прошлом бывшие успешными конформистами. Они воспринимали диссидентов в качестве живого укора. Поэтому предпочитали либо игнорировать диссидентов, либо относить их к числу неисправимых идеалистов. Не удивительно, что при отсутствии сильного общественного давления судебный процесс по делу коммунистической партии стало фарсом еще до своего начала. Взамен, в 1996 году Ельцин переименовал День революции 7 ноября, в День согласия и примирения, который в действительности не принес ни согласия, ни примирения. В 2005 году российский парламент восстановил празднование Дня Октябрьской Революции в качестве памятной даты. Пожалуй, самая причудливая попытка ложного покаяния состояла в перезахоронении останков Николая II и других членов его семьи в 1998 году. В то время, Ельцин утверждал, что таким образом «мы хотим искупить грехи своих предков». Это утверждение было фальшивым, потому что виноватыми оказались только преступники далеко прошлого, в то время как многие недавние преступники присутствовали на церемонии без какого-либо чувства вины за свои преступления.

Были и непреднамеренные неловкие действия. Центральный банк выпустил банкноту достоинством 500 тысяч рублей, на которой древний Соловецкий монастырь, расположенный на островах Белого моря, изображался без крестов и куполов, т.е. в том самом виде, когда он был одной из первых и самых жестоких советских тюрем. Таким образом, главный финансовый институт России вместо того, чтобы почтить религию, подвергавшуюся преследованию в советское время, неосторожно воскресил память о ГУЛАГе. В-третьих, распад Советского Союза и тяготы перехода России от коммунизма привели к широко распространенной ностальгии по «славному прошлому», которая не может способствовать объективному отношению к советскому периоду. Чувство унижения, порожденного поражением России в холодной войне, потерей ею статуса сверхдержавы и распадом советской империи, широко распространилось в стране. Многие россияне ностальгируют о советском времени, потому что тогда жизнь для них была в некотором смысле легче и проще, так как государство не только предписывало им что делать и что думать, но, вместе с тем, решало вопросы занятости и социального обеспечения и внушало чувство гордости за принадлежность к великой стране.

В таких обстоятельствах большинство россиян не в силах признать, что на протяжении более 70 лет они жили в преступном государстве, в котором трудовые лагеря, тюрьмы, железный занавес, внутренние паспорта, ограничивавшие право выбрать место жительства, нехватка основных продуктов питания и товаров повседневного потребления были повседневной реальностью. В то же время правящая коммунистическая элита следовала принципу, который был впервые сформулирован графом Бенкендорфом, начальником вызывавшего страх «Третьего отделения» (своего рода КГБ того времени) в царствование Николая I: «Законы пишутся для подчиненных, а не для властей».

В-четвертых, нет покаяния без чувства вины и ответственности. Но подавляющее большинство россиян категорически отказываются признать, что они были вольными или невольными пособниками советского режима. Понятие коллективной вины и коллективной ответственности совершенно чуждо им. Отсюда их вечное нытье о судьбе несчастной родины и полное нежелание помочь ей на деле. Когда либеральный политик Альфред Кох заявил, что русские люди сами виноваты в своих несчастьях, его слова были почти единодушно восприняты как проявление русофобии и немыслимое оскорбление. Это не удивительно в стране, где люди всегда были подданными государства, но никогда не были его гражданами. Даже в конце 1980-х годов, когда негативное отношение к советскому режиму было на пике, лишь очень небольшая группа радикалов, объединенных в маловлиятельный Демократический союз (в его митингах никогда не принимали участие более двух-трех десятков человек) осмелилась выдвинуть лозунг: «Позор нам всем».

Одной из иллюзий русской литературы девятнадцатого века было убеждение, что страдание делает людей лучше. Эту идею в наше время поддерживал Александр Солженицын, но она была полностью дискредитирована Варламом Шаламовым и другими узниками ГУЛАГа, которые настаивали на том, что опыт лагеря не улучшает, но ухудшает людей: «Лагерь – отрицательная школа жизни целиком и полностью. <…> Каждая минута лагерной жизни – отравленная минута» Я был лично знаком или дружен с двумя десятками человек, которые в то или иное время были заключены в ГУЛАГе. Все они подтверждали мнение Шаламова.

Но то же самое можно сказать и о советском опыте в целом. Моральная деградация и дегуманизация чрезвычайно разобщенного советского общества, в котором любая форма социальной сплоченности намеренно ослаблялась, была огромной и имела далекие последствия. Несколько десятилетий террора и страха, сакрализации насилия, промывания мозгов, шпиономании, подозрительности, доносительства, политической незащищенности и лишений, атмосферы нетерпимости, правового нигилизма, социальной инфантилизации, обесценивания индивидуальности и человеческой жизни, разрушения гуманистических и религиозных ценностей привели к искривлению этических принципов и разрушению моральных основ. Недоверие и пренебрежение к закону и справедливости, неуважение к истине и правам человека, анти-либеральные мышление и поведение все еще свойственны большинству россиян.

ГУЛАГ оставил глубокие следы на психике не только заключенных, но и их ближайших родственников. Он оказал существенное и негативное влияние на психологию, поведение, образ жизни, ценности, и антигуманистические настроения всего населения. Прямо или косвенно в деятельность ГУЛАГа и других репрессивных учреждений были вовлечены миллионы людей: следователи, прокуроры, судьи, охранники, надзиратели, служащие, инженеры, техники, врачи, политработники, и так далее. Их дети были воспитаны в атмосфере лжи, насилия и доносительства. Те, кто расстреливали и сажали людей в тюрьмы, остались живы в гораздо большем количестве, чем те, кого расстреливали и сажали в тюрьмы. В 1930-х и 1940-х годах жены не редко отрекались от мужей, а мужья - от жен, дети публично отрекались от своих родителей, родственники открещивались от арестованных членов семьи. Миллионы людей были склонны к массовому психозу и истерии. В ходе публичных собраний они голосовали за смертную казнь «врагов народа», а впоследствии одобряли подавление венгерской революции, вторжения в Чехословакию и в Афганистан и другие преступления советских правителей.

Не только во время Большого террора, но гораздо позже, до самого конца Советского Союза, и, видимо, даже сейчас, большое количество людей были секретными сотрудниками и осведомителями КГБ, не брезговали доносить на своих друзей, коллег и других людей. При Сталине добровольные стукачи и оплачиваемые сексоты были вездесущи: на заводах и в колхозах, в университетах и научно-исследовательских учреждениях, даже в очередях за хлебом. Но и после смерти диктатора ситуация принципиально не изменилась. Можно только догадываться о численности доносчиков. Советский Союз вряд ли превзошел в этом отношении Восточную Германию. Тем не менее, их было очень много.

Добровольные доносы, сделанные с целью сведения личных счетов, из карьерных соображений, ради возможности поехать за границу, или просто из-за извращенного чувства бдительности были обычной практикой. В сталинский период, они часто приводили к арестам и даже казням. Позже их последствия, как правило, были менее трагичны, но недостатка в доносчиках никогда не было. За редкими исключениями имена доносчиков никогда не были преданы гласности в постсоветский период. Секретные службы по-прежнему твердо уверены в том, что осведомители были лояльными советскими гражданами, которые не совершали ничего предосудительного. Сотрудничество с КГБ не считается зазорным и в современной России. Есть свидетельства, что российский патриарх Алексий II в советское время был осведомителем КГБ под кличкой Дроздов[39]. Почти никто не считал постыдным, что этот человек смеет проповедовать о превосходстве русской морали и духовности. Во время церемонии инаугурации он благословлял российского президента, который в не столь далеком прошлом был подполковником их общей организации. Такая ситуация вряд ли способствует искреннему покаянию и искуплению.

Немцы долго молчали, потому что они были обременены чувством вины; японцы до сих пор молчат, потому что, по мнению Яна Бурумы[40], они испытывают чувство стыда; французы и австрийцы с запозданием постепенно признают вину за свое постыдное прошлое. Россияне не испытывают ни вины, ни стыда. В русском языке отсутствует слово, хотя бы отдаленно напоминающее немецкое Vergangenheitsbewältigung (проработка прошлого). Сама идея индивидуальной и коллективной ответственности остается слишком расплывчатой в русской культуре.

В таком отношении к прошлому нет ничего нового. Уже в конце советского периода, все большее число людей прибегали к стратегии самоотстранения и молчаливого неприятия советского общества и его официальных ценностей. В частном порядке они признавали, обсуждали и критиковали негативные стороны советского режима. Но, как правило, это происходило без какого-либо ущерба для личной самооценки. Они обвиняли социально-политическую систему и коммунистических правителей, но отнюдь не самих себя[42]. Те, кто достиг совершеннолетия к моменту крушения Советского Союза являются достаточно взрослыми, чтобы иметь конкретные воспоминания о «периоде застоя», но не созрели для того, чтобы принять на себя гражданскую ответственность за советское прошлое. Сама мысль, что они могут нести бремя ответственности за дела своих отцов и дедов абсолютно чужда им .

В истории ни одной другой страны границы между преступниками, пособниками и жертвами не были так размыты, как в Советской России. Вина немцев было более очевидной, потому что немцы в основном убивали «других». В России же в дополнение к «другим», одни «свои» убивали других «своих», а затем эти убийцы были, в свою очередь, убиты опять же «своими» убийцами. Но даже эта формулировка является большим упрощением. Не только многие сталинские палачи и пособники становились жертвами, но и некоторые жертвы, если им удавалось выжить, позже могли стать пособниками или даже преступниками. Проблема коллективной ответственности, даже в случае ее признания обществом, ставит много сложных вопросов. Вряд ли можно ответить однозначным образом на мучительный вопрос, как отличить пособников от жертв? Дьявольское устройство тоталитарных режимов приводило к тому, что подавляющее большинство людей превращалось не просто в конформистов. Они становились активными или пассивными соучастниками преступлений, иногда невольными, но тем не менее соучастниками. Как сказал Вацлав Гавел, в коммунистических странах, все в какой-то мере несли ответственность за преступления.

Не удивительно, что в настоящее время большинство россиян считают себя не соучастниками, а невинными жертвами. Они всегда были только жертвами, а преступниками были «другие», хотя нет единого мнения о том, кого надо отнести к числу этих «других»: Сталина и его приспешников, коммунистов, фашистов, империалистов, евреев и других «инородцев»? Ощущение собственной невиновности достигается через построение оппозиции «мы-они». «Мы» становится недифференцированной категорией, «они» превращаются в абстрактное зло. Представление о народе-жертве создает иллюзию единства нации, но за эту иллюзию приходится платить дорогой ценой. Нежелание общества признать собственную ответственность почти неизбежно приводит к его солидарности с недемократической властью.

В пост-тоталитарных странах, обобщающие символы и другие публичные проявления общественных представлений имеют важное значение, потому что они могут в какой-то степени препятствовать забыванию и способствовать включению субъективного опыта в коллективную память. Снос памятников преступникам и строительство мемориалов, посвященных их жертвам, демонстрируют , что государство и общество отвергают преемственность с преступным прошлым. Одним из самых ярких символов падения Советского государства стал момент, когда гигантский подъемный кран с грохотом сдернул с помоста перед входом в штаб-квартиру КГБ статую «железного Феликса» - основателя советской тайной полиции и жестокого фанатика Феликса Дзержинского. Однако это событие не было подкреплено другими подобными символическими действиями.

(Авторизованный перевод С.Е. Эрлиха)

Читать полностью: здесь

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy

Tags: СССР, Сергей Эрлих, история, память, репрессии

Posts from This Journal “репрессии” Tag

Buy for 200 tokens
Крах крупных банков всегда наступает неожиданно для широкой публики. Но можно ли его предвидеть, анализируя открытую отчетность банка? Применение оригинальной методики анализа финансового состояния кредитных организаций, запатентованной АНО «Центр защиты вкладчиков и инвесторов» (АНО…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments
Здравствуйте! Ваша запись попала в топ-25 популярных записей LiveJournal северного региона. Подробнее о рейтинге читайте в Справке.