Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Categories:

Андрей Амальрик. "Я хочу, чтобы меня правильно поняли"

Андрей Алексеевич Амальрик (1938-1980) — советский диссидент, публицист, писатель. В начале 1976 года вместе с Юрием Орловым, Валентином Турчиным и Натаном Щаранским выработали идею о создании специальных неправительственных групп для сбора информации о нарушении прав человека в различных странах (прежде всего в СССР) и информировании правительств стран — участниц Хельсинкских соглашений. Такая организация, которая ограничила свою деятельность территорией только СССР, получила название Общественная группа содействия выполнению Хельсинкских соглашений в СССР (впоследствии Московская Хельсинкская группа).

Ниже размещена его статья "Я хочу, чтобы меня правильно поняли". Текст приводится по изданию: Амальрик А. Статьи и письма 1967-1970. - Амстердам: Фонд имени Герцена, 1971.




Я ХОЧУ, ЧТОБЫ МЕНЯ ПРАВИЛЬНО ПОНЯЛИ

Проводимый десятилетиями террор породил в моей стране не только атмосферу страха, но и связанную с ней атмосферу всеобщего недоверия и подозрительности. Поэтому, когда появились люди, осмеливающиеся делать то, что раньте никто не решался делать или что каралось немедленным арестом, почти за каждым из них пополз слух, что раз они действуют так смело - значит имеют на то разрешение или указание тайной полиции. Эти слухи исходили от тех, кто из-за природной или привитой трусости сам никогда не решился бы сделать что-то неугодное режиму и потому не мог понять, что просто могут быть более смелые или более отчаявшиеся люди. Поэтому, когда до меня доходили подобные слухи обо мне, я всегда огорчался, но понимал, что они неизбежны. Также я хорошо знал, что ни один из моих друзей или людей, которым я хорошо известен, ни на секунду не примет всерьез подобный слух, и также ни один из моих недоброжелателей не осмелится сделать подобное заявление публично, зная, что у него нет ни одного факта для этого. Так обстоит дело в моей стране.

К сожалению, я убедился, что и на Западе есть люди, которые руководствуются логикой “раз человек поступает не как все, значит дело не чисто”. Вдобавок считают возможным придавать свои домыслы широкой гласности, признавая, что у них “нет ответов, только подозрения”. Мне кажется, что, имея “только подозрения”, вообще не следует никого публично пятнать - ведь эти “подозрения” имеют не только академический интерес, а касаются человеческой чести и достоинства. Однако, поскольку в нескольких американских газетах уже появилась версия, что я могу быть агентом КГБ, я хотел бы предать гласности, что я сам об этом думаю. Как я понял, впервые эту версию высказал г-н Брэдшер в газете “Вашингтон Ивнинг Стар”, 26 ноября, 1969. Когда я только слышал об этой статье, я имел намерение написать небольшое письмо редактору “Стар”, с тем чтобы опровергнуть содержащиеся в статье “подозрения”. Я думал все же, что она написана хотя и в неприятном для меня, но разумном и спокойном тоне. Но когда я наконец смог достать эту статью и прочитать ее, я убедился, что это не что иное, как ведро помоев, вылитое на мою голову. Поэтому я вообще не хочу писать в газету, которая поместила подобную статью, я передам свое письмо американским корреспондентам в Москве и буду благодарен любой американской газете, которая его опубликует.

Хотя г-н Брэдшер начинает свою статью в полувопросительном тоне, она оставляет впечатление, что он не столько хочет разобраться в том, кто же я, сколько сознательно пытается меня опорочить. Он искажает и подтасовывает факты, допускает некрасивые намеки и обнаруживает типично полицейское мышление, не в силах ни на какую вещь взглянуть просто, а обязательно ища в ней скрытую и непристойную подоплеку. В то же время он упорно не хочет взять какое-либо утверждение на свою личную ответственность, все время ссылаясь на неких “специалистов”, “перебежчика из СССР”, “человека, который хорошо знал Амальрика несколько лет назад” - причем все это анонимы. Подобная статья вполне могла появиться в “Правде”, с той только разницей, что я был бы назван агентом не КГБ, а ЦРУ. Тем не менее, не имея возможности вызвать г-на Брэдшера в суд за диффамацию, но желая себя защитить, я подробно отвечу на его аргументы.

Моя критика Кузнецова

Первый аргумент - это мое открытое письмо “советскому прозаику Анатолию В. Кузнецову, который недавно перебежал в Англию и разоблачил контроль тайной полиции над советскими писателями”. “Это письмо, - продолжает г-н Брэдшер, - по мнению здешних специалистов, направлено на то, чтобы скомпрометировать в глазах Запада роль Кузнецова как мужественного борца за свободу писателей - и следовательно разрушить ту пользу, которую он приносит антикоммунистической пропаганде”. Он добавляет, что я “попрекнул его за открытое признание, что он служит КГБ в качестве информатора”. В своем письме я критикую Кузнецова вовсе не за то, что он “разоблачил контроль тайной полиции над советскими писателями”. В моих глазах как раз единственным мужественным поступком Кузнецова было то, что он честно рассказал о своем сотрудничестве с КГБ и тем самым отчасти разоблачил механизм контроля над писателями. Так я и пишу об этом в своем письме. Так же я не критикую Кузнецова за то, что он бежал за границу, как это было понято некоторыми невнимательными читателями моего письма. Наоборот, я пишу там, что если он не мог свободно работать в СССР, то не только его правом, но и писательским долгом было бежать туда, где он может писать то, что хочет, и публиковать то, что пишет.

Я критикую Кузнецова за то, что, оказавшись за границей, он пытается полностью оправдать свою осведомительную деятельность и свой конформизм в СССР, сваливая все на жестокость режима, и тем самым оправдывает трусливое и пассивное поведение большинства советской интеллигенции, которая хочет, чтобы ее “жалели”, потому что она несвободна, но не хочет делать ни малейших усилий, чтобы этой свободы добиваться. Таким образом, я пишу, что если мы хотим изменить режим своей страны, мы все должны взять долю личной ответственности за это. Я надеюсь, что сам Анатолий Васильевич Кузнецов правильно понял смысл моих упреков, которые я делал не для того, чтобы “скомпрометировать его роль в глазах Запада”, а чтобы показать ему, что независимые люди его страны относятся к нему не так, как официальная советская печать, но и не так, как те, кто оценил его с точки зрения пользы, “которую он приносит антикоммунистической пропаганде”. Мне трудно судить, “разрушает” мое письмо эту “пользу” или нет, но хочу сказать, что “пропаганда” - самое отвратительное для меня слово, и когда я писал свое письмо, я думал не о коммунистической или антикоммунистической пропаганде, а о достоинстве русского писателя.

Г-н Брэдшер прямо фальсифицирует мое письмо. Я пишу, что Солженицын, судя по его книгам, не производит впечатление “затравленного и измученного” человека, что он способен противостоять любой травле, что он уже один раз сохранил свою внутреннюю свободу и достоинство в тюрьме и я уверен, что вновь сохранит их, если его опять посадят за решетку, и я добавляю, что все мы можем черпать силы из примера Солженицына. А г-н Брэдшер излагает это место моего письма так: “Амальрик сказал ‘нельзя сказать, что Солженицын... затравлен и измучен’ и хладнокровно добавил, что он смог бы пережить еще одно заключение”. Г-н Брэдшер еще несколько раз искажает мое письмо Кузнецову. Он пишет: “Амальрик заявляет, что он предпочитает молчать и страдать, нежели лгать за привилегии” и заключает, что раз я не молчу и вместе с тем “по-видимому, все же не страдаю” - это вызывает большой вопрос. В действительности я пишу в письме всего лишь о том, что людям, которые не могут открыто выступить против режима, лучше просто молчать, чем писать и говорить то, что противоположно их собственным взглядам.

Мое возвращение из Сибири

Второй аргумент - это мое досрочное возвращение из Сибири, куда я был сослан по указанию КГБ. “В 1966 году русский Верховный суд пересмотрел приговор, - пишет г-н Брэдшер, - и Амальрик вернулся в Москву. Пересмотр необычен, а разрешение вернуться в Москву еще более необычно”. И далее пишет: “Возможно, он купил свое возвращение из Сибири тем, что согласился сотрудничать”. Здесь г-н Брэдшер опять искажает факты или просто их не знает. Пересмотр приговоров самая обычная практика, и это связано не с какими-то закулисными соглашениями, а просто с тем, что многие дела ведутся низшими инстанциями крайне безграмотно, приговоры выносятся явно необоснованно - и это заставляет высшие инстанции что-то в них менять, даже если подобные дела курировались КГБ. Что же касается осужденных по Указу от 4.5.1961, как я, то я вообще не знаю ни одного случая, чтобы осужденный по политическим мотивам отбыл по этому Указу срок полностью, настолько грубо и неправосудно делались эти дела. Как и мне, был пересмотрен приговор поэту Иосифу Бродскому - и он смог досрочно вернуться в свой родной Ленинград. О его деле много писали на Западе и там выходили его стихи. Так же досрочно вернулись в Москву из ссылки поэт Батшев (из группы СМОГ) и художник Недбайло. Всех их, следуя логике г-на Брэдшера, следует объявить агентами КГБ.

Еще более нелепо его утверждение, что “необычно разрешение вернуться в Москву”. Такое разрешение не дается только в том случае, если человек осужден за “особо опасные государственные преступления” (в том числе по ст. 70 УК РСФСР) или он рецидивист. Во всех остальных случаях, если осужденный ранее жил в Москве и имеет там родственников, которые согласны принять его, он может вернуться. Так, в 1962 году в Москву вернулся Гинзбург после первого заключения, в 1969 году вернулась Белогородская - я пишу о делах, известных на Западе. Иногда даже может вернуться человек, осужденный по ст. 70 УК. Так, в 1965 году в Москву вернулся генерал Григоренко, освобожденный из ленинградской тюремной психбольницы. Следуя логике г-на Брэдшера, это тоже все агенты КГБ.

В случае же отмены или пересмотра приговора возвращение тем более очевидно. Нет надежды на пересмотр приговора и почти нет надежды на возвращение в Москву в тех случаях, когда власти проводят “показательный” процесс - с освещением его в печати, “митингами трудящихся” и т.д., как это было с делом Синявского и Даниэля или Гинзбурга и Галанскова. Во множестве же рядовых дел, каким было мое в 1965 году, все обстоит не совсем так. Г-н Брэдшер вообще плохо знаком с правом и юридической практикой в СССР, иначе он не писал бы, что я хочу “подвергнуть испытанию закон, по которому писатели Андрей Д. Синявский, Юлий М. Даниэль и другие подверглись заключению за то, что передавали свои работы за границу”. Никакого закона, запрещающего передавать свои работы за границу, в СССР нет. Формально Синявский и Даниэль были осуждены не за передачу своих произведений на Запад, а за их “антисоветский характер” - с этой точки зрения безразлично, публиковали они их на Западе или распространяли в списках среди своих друзей в СССР.

Своими публикациями я как раз хочу доказать как на Западе, так и в СССР, что такого закона нет и все преследования за это незаконны. “Специалисты находят странным, - пишет далее г-н Брэдшер, - что и арест 1965 года и майский налет (т.е. обыск в 1969 году - А.А.) случилось в присутствии американцев...” - т.е. он хочет создать впечатление у своих читателей, что это были специально подстроенные КГБ представления. В действительности я был арестован 14 мая 1965 года без всяких свидетелей, даже мой тяжело больной отец и мои друзья смогли узнать о том, где я, только через две недели. Если бы г-на Брэдшера действительно интересовали обстоятельства моего ареста и освобождения - ему следовало бы сначала прочитать мою книгу “Нежеланное путешествие в Сибирь”, о которой он упоминает в своей статье и где я подробно пишу обо всем этом. Я думаю, он удержался бы тогда от своих некрасивых и бездоказательных утверждений. Что же касается обыска 7 мая 1969 года, то он действительно произошел в присутствии американских корреспондентов, что, я думаю, не доставило КГБ никакой радости.

Мое общение с иностранцами

Третий аргумент - мое постоянное общение с иностранцами и дружеские отношения с некоторыми американскими корреспондентами в Москве. “Инакомыслящие, которые защищали Синявского и Даниэля, публично предупреждали о возрождении сталинизма и заклеймили вторжение в Чехословакию, - пишет г-н Брэдшер, - не могут делать ничего подобного. Их КГБ удерживает от подобных фамильярностей с западными людьми”. Даже следуя полицейской логике г-на Брэдшера, следует предположить, что раз эти “публичные протесты и предупреждения” все же стали известны на Западе и получили широкую огласку, то если не все, то кто-то из “подлинных инакомыслящих” должен был иметь дружеские и доверительные отношения с западными людьми в Москве, поскольку весь “самиздат” попадает на Запад не через ТАСС или АПН.

Но можно и не прибегать к этим умозаключениям, поскольку западным журналистам в Москве хорошо известно, что многие инакомыслящие встречались и встречаются с иностранцами, бывают у них в гостях или принимают у себя дома. Я думаю, что несколько искаженная картина полной неконтактности между русскими и иностранцами получилась у г-на Брэдшера от того, что сам он за четыре года своей работы в Москве ни разу не говорил ни с одним русским, за исключением официальных лиц, да и вообще не знал ни одного русского слова. КГБ, действительно, препятствует общению советских граждан с иностранцами, причем хорошую помощь в этом им оказывает “сверхосторожность” некоторых западных корреспондентов в Москве, которые боятся выйти за стены своего бюро и в каждом встречном русском видят “агента тайной полиции”.

Г-н Брэдшер из-за своей мрачной подозрительности допускает и другие нелепости. Он пишет, например, как это моя жена и я смогли пройти 4 июля на прием к американскому послу, когда у ворот стояли агенты тайной полиции. Мы прошли, потому что имели приглашение, с которым нас никто не стал бы задерживать. Но мы прекрасно могли бы пройти вообще без всякого приглашения, потому что, как это должно быть известно г-ну Брэдшеру, к началу приема в ворота сразу проходит такое количество гостей, что ни у кого из них не спрашивают приглашение и агенты КГБ просто не в силах усмотреть за каждым. Желая во что бы то ни стало опорочить меня, г-н Брэдшер пытается все во мне представить в дурном и искаженном свете, даже то, что я люблю и коллекционирую живопись, а моя жена, художница, продала несколько своих картин американцам. “Он был поставщиком подпольного искусства” - так квалифицирует это г-н Брэдшер. “Он пытается понравиться женам сменяющих один другого американских послов” - предупреждает он далее. По-моему, только очень мелкий человек может так писать.

Мой антипатриотизм - орудие “черной пропаганды”

Четвертый аргумент - моя книга “1984?” непатриотична; я рекламируюсь обманутыми мной западными журналистами как “смелый член... группы инакомыслящих”; западные радиостанции сообщат содержание моей книги русским слушателям - и те перенесут возмущение моим антипатриотизмом на “подлинных инакомыслящих”. Этот хитроумный план разработан отделом “черной пропаганды” АПН, в котором я работал, а разгадан анонимным “перебежчиком из СССР”, который выступает у г-на Брэдшера как эксперт по русскому патриотизму. Я думаю, что этот план все же слишком сложен для тех простодушных людей, которые занимаются советской пропагандой и контрпропагандой, вдобавок он потребовал бы специально для пересказов моей книги прекратить глушение западных передач. Но дело не в этом. Здесь г-н Брэдшер, как и в случае с моим письмом Кузнецову, снова прибегает к прямой фальсификации. Я пишу, что единственная надежда для всего мира на лучшее будущее, это не расовая война, а межрасовое сотрудничество, лучшим примером чего было бы сотрудничество между США и Китаем; г-н Брэдшер с целью доказать мой “антипатриотизм” излагает это место, как “предложение о сотрудничестве США с Китаем, которое должно опрокинуть советскую систему”.

Я пишу, что в случае затяжной войны с Китаем на окраинах Советского Союза все сильнее будут проявляться тенденции к национальному обособлению, г-н Брэдшер называет это “защитой регионального национализма в Советском Союзе”. Г-н Брэдшер так же всячески пытается обыграть мою работу для Агентства печати Новости, занимающегося главным образом пропагандой за рубеж. В действительности я работал для них, как и тысячи других внештатных журналистов, которые не проходят никакой проверки, брал интервью у московских режиссеров и писал статьи о театре и живописи, но как только КГБ вновь заинтересовалось мной, я был немедленно отстранен от работы в АПН и мне даже отказались выдать справку, что я два года для них работал. После этого, чтобы не быть вновь высланным из Москвы, я стал разносить газеты на почте. Нужно обладать большой долей воображения или неосведомленности, чтобы делать отсюда выводы г-на Брэдшера.

Что же касается моего “антипатриотизма”, то и не прибегая к фальсификации, можно найти в моей книге много резких суждений о моей стране и моем народе. Может быть, рядовой русский человек, если бы он получил возможность прочесть или услышать мою книгу - а, вопреки мнению г-на Брэдшера, он этой возможности не получит - нашел бы некоторые места моей книги непатриотичными. Но я считаю лучшим патриотом не того, кто льет патоку на раны своей страны, а того, кто обнажает эти раны, с тем чтобы можно было лечить их. Может быть, непатриотично критиковать свою страну и предупреждать ее о грозящих опасностях, издавая для этого книгу за границей. Но у меня нет иной возможности. И кроме того, я считаю, что моей стране пора изживать комплекс национальной и социальной неполноценности, при котором страшна любая критика - как изнутри, так и снаружи. Я люблю мою страну, в которой я родился и вырос и о необычайной судьбе которой я не могу думать без слез. Разлука с ней была бы для меня большим горем, но я с горечью сознаю, что я не восхищаюсь своей страной. Если бы я смог сделать выбор до своего рождения, я предпочел бы родиться в маленькой стране, которая с оружием в руках борется за свою свободу, как Биафра или Израиль.

Я все еще не арестован

Пятый аргумент - несмотря на публикацию моих книг за границей, я все еще не арестован. Мой арест - своего рода лакмусовая бумажка, которая должна определить, агент ли я КГБ или нет. Как я мог понять, так думает не один г-н Брэдшер. Мне такая постановка вопроса кажется крайне безнравственной. Моя страна не римская арена, я не гладиатор, а западный мир, от чьего имени г-н Брэдшер с пафосом начинает говорить к концу своей статьи, не римский плебей, который с азартом или хладнокровием наблюдает, погибнет ли по-настоящему гладиатор или же это только цирковой трюк. Когда я писал и собирался дать для публикации свои книги, я понимал, что мне грозит тюрьма, и был готов к этому и готов к этому сейчас. Но я благодарю Бога за каждый день свободы, дарованный мне, который я провожу у себя дома, со своей женой. Мне кажется, что добропорядочный и верящий в Бога человек не должен говорить: “он еще не арестован - это очень подозрительно”, но: “слава Богу, он еще не арестован, значит одним свободным человеком на земле больше”.

Я думаю, что анонимные “специалисты” г-на Брэдшера все же не занимали ответственных постов в тайной полиции тоталитарного государства и потому едва ли компетентны судить, кого следует арестовать сразу, а кого потом. Я думаю, что в КГБ работают достаточно здравомыслящие, с полицейской точки зрения, люди, и что меня арестуют, когда за границей уляжется шум и упадет интерес ко мне и моим книгам, и будут судить меня не за книги, а подыщут какой-нибудь второстепенный предлог. И прежде чем арестовать, меня попытаются нравственно измазать, как это пытались делать со всеми остальными. Я думаю поэтому, что статья г-на Брэдшера очень обрадовала КГБ. Что касается сроков моего ареста, то бюрократический режим не торопится по самой своей природе и потому, что хорошо знает, что никто от него не уйдет. Марченко был арестован через шесть месяцев после того, как он начал распространять свою книгу о советских лагерях, Григоренко - через семь месяцев после своей знаменитой речи на похоронах Костерина, Богораз-Даниэль и Литвинов - через восемь месяцев после своего обращения “К мировой общественности”, Яхимович через четырнадцать месяцев после своего письма Суслову с осуждением процессов над инакомыслящими, Горбаневская - через пятнадцать месяцев после того, как приняла участие в демонстрации на Красной площади и так далее. Не думаю, чтобы для одного меня стали делать исключение.

На Западе также хорошо известны имена русских писателей, книги которых публиковались за границей, и тем не менее многие из них на свободе, и вовсе не нужно поручать специальному агенту сочинять книги, чтобы “смягчить дурное впечатление, созданное за границей жестокостью полицейских репрессий”. В своей статье г-н Брэдшер допускает еще много неточностей, он даже не знает моего имени и несколько раз называет меня “Андреем Александровичем”, тогда как я Андрей Алексеевич. Но я думаю, что все это не так важно, поскольку, как мне кажется, я ответил на все его аргументы. На все, кроме одного, который показался мне самым... неубедительным.

Я хочу, чтобы меня правильно поняли

“Имя Амальрика не обнаружено ни под одним из протестов против процесса Синявского и Даниэля или последующих процессов молодых инакомыслящих”, - пишет г-н Брэдшер и делает вывод, что мне “не хватает доверия других инакомыслящих”. Мне кажется, ему не следовало бы так писать, не зная лично меня и моих друзей. Меня связывает дружба, иногда долголетняя, со многими из тех, кто боролся и борется за гражданские права и свободу слова в нашей стране, и большинство моих друзей уже поплатились тюрьмой за это. Мои друзья никогда не сомневались во мне, как и я не сомневался в них. Я надеюсь, что г-н Брэдшер написал эту фразу сгоряча, желая во что бы то ни стало обосновать свои подозрения, и теперь сам в ней раскаивается.

Но, действительно, я никогда не подписывал никаких коллективных протестов или просьб, обращенных большей частью к советским властям, никогда не входил ни в какую “группу инакомыслящих” и не выдавал себя за принадлежащего к ней, хотя я отношусь с большим уважением к этим людям, дружен со многими из них, разделяю их цели и стараюсь быть полезен им. Когда в маленькой рязанской деревне я заканчивал свою книгу, глядя в окно, как под мелким дождем понуро пасутся козы, я не знал, будет ли она вообще напечатана, и тем более не мог предвидеть, что она привлечет к себе столько внимания. Но раз уж это произошло, я хочу, чтобы меня правильно поняли.

Мне с детства был органически чужд режим, при котором я вынужден был жить, его культура казалась мне убогой, идеология фальшивой, а навязанный моим согражданам образ жизни - унизительным. Я индивидуалист по натуре, и мой протест всегда был личным протестом. Я всегда сам хотел отстоять свое человеческое достоинство и право быть свободным. Но я не хочу быть понят так, что я всегда думал только о себе. Я хотел бы - и, может быть, мой пример помогает этому - чтобы каждый мой соотечественник тоже почувствовал значимость собственной личности. Только тогда, я думаю, возможна борьба за общие интересы. Потому что борьба за “общие интересы” людей с рабской психологией может привести и приводит только к общему рабству.

Поэтому я надеюсь, что меня поймут в Америке, стране, созданной свободолюбивыми индивидуалистами, приехавшими со всех концов света. Я надеюсь, что лучшим ответом на кривотолки вокруг моих книг и на прямую клевету на меня будут мои книги, прочитанные не между строк, а так, как я их написал. Но если все же этот слух засядет в голове читателей моих книг, я смогу, по крайней мере, находить утешение в старой русской пословице “хорошая слава под камушком лежит, а дурная по дорожке бежит” .

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Tags: Амальрик, Анатолий Кузнецов, СССР, Солженицын, госбезопасность, диссиденты, репрессии, эмигранты
Subscribe

Posts from This Journal “Амальрик” Tag

promo philologist october 15, 15:20 14
Buy for 100 tokens
Дорогие друзья! Меня номинировали на профессиональную гуманитарную и книгоиздательскую премию "Книжный червь". На сайте издательства "Вита Нова" сейчас открыто онлайн-голосование на приз читательских симпатий премии. Если вы хотите, то можете меня там поддержать:…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments