Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Categories:

Эудженио Гарен. "Магия и астрология в культуре Возрождения"

Текст приводится по изданию: Гарен Э. Проблемы итальянского Возрождения / Пер. с итал. Вступ. ст. и ред. Л.М. Брагиной. - М.: Прогресс, 1986. Перевод выполнен с издания: Magia e astrologia nella cultura del Rinascimento.— E. Garin. Medioevo e Rinascimento, Bari, 1980, pp. 141 —157.



МАГИЯ И АСТРОЛОГИЯ В КУЛЬТУРЕ ВОЗРОЖДЕНИЯ

Томмазо Кампанелла в книге «О способности вещей к ощущению и о магии» писал: «Все, что совершается учеными в подражание природе или в помощь ей тайным искусством, кажется магическим действием не только несведущей черни, но и всем людям вообще, так что не только вышеозначенные науки, но и все прочие прибегают к магии. Магией было то, что Архит сделал голубя, который летал, как настоящий, и то, что во времена Фердинанда, императора Германии, некий немец сделал искусственных орла и муху, которые летали сами по себе; ибо пока искусство не становится понятным, его всегда называют магией; только потом — просто наукой. Изобретение пороха, огнестрельного оружия и книгопечатания было делом магическим; и также в отношении магнита; но сейчас, когда соответствующие им искусства всем известны, они стали вещами тривиальными. Также и в отношении ремесла часовщиков и механических искусств быстро теряется почтение, ибо их изделия доступны пониманию каждого. То же, с чем имеет дело физика, астрология и религия, в редчайших случаях становится широко известно; недаром в них древние черпали искусство [магии]».

Кампанелла здесь очень точно выявил три вещи: во-первых, что все науки, исследуя структуру реальности, пользуются магией в той мере, в какой она является практической деятельностью, преобразующей природу, включаясь в игру ее законов посредством технической изобретательности, способной действовать в ней; во-вторых, таинственный ореол, окружавший мага, словно бога или демона, исчезал с каждым успехом науки; в-третьих, тем не менее наиболее высокие проблемы, и соответственно наиболее глубокие произведения, ускользая от общедоступного понимания, все еще сохраняют покров «магического».

Таким образом, мы — на пути, ведущем к оправданию магии и, следовательно, ее неразлучной подруги-астрологии. Более того, среди всех видов человеческой деятельности магическое действие занимает центральное положение, поскольку именно в нем наилучшим образом выражается божественная мощь человека, которую Кампанелла воспевал в стихах, получивших заслуженную славу. Человек — центр космоса — является как раз тем человеком, который, постигнув тайный ход вещей, становится возвышенным поэтом, однако как некий бог он не ограничивается тем, что заносит слова на лист, подверженный тлению, но заносит действительные вещи в великую и живую книгу Вселенной.



Чтобы адекватно оценить значение темы магии на заре культуры Нового времени, следует прежде всего иметь в виду, что она, будучи распространеннейшим мотивом и в эпоху средневековья, теперь выходит из подполья культуры и, приняв новый вид, становится общей для всех великих мыслителей и ученых, которыми она как бы освящается; при этом все обязаны ей импульсом, даже — и хотелось бы подчеркнуть — если они, как Леонардо, ведут резкую полемику против нелепых ревнителей практики некромантов. Ограничимся виднейшими фигурами: Марсилио Фичино уделяет «магии» весьма значительное место в своих книгах о жизни; Джованни Пико посвящает ей смелую и волнующую апологию; Джордано Бруно называет мага мудрецом, умеющим действовать (magus significat hominem sapientem cum virtute agendi).

Тот же Бруно в «Тезисах о магии», определяя — подобно тому, как это было принято у древних,— порядок сущностей и божественного воздействия на вещи, указывает на два вида движения, пронизывающие весь миропорядок, и делает акцент на магической деятельности, которая возносит на небо, соединяет вещи, гармонизирует противоположности, умиротворяет земную борьбу и создает из разрозненных мотивов прекрасные созвучия. Именно магия, творя чудеса, проникая чарами и обольщением в сердца людей, коренным образом реформирует земной град.

Насколько Фрэнсис Бэкон обязан магико-алхимическим наставлениям становится ясно по тому, что он понимает науку как силу, как активное действие: она прислушивается к языку природы, овладевает и тотчас повелевает ею, делая ее усердной служанкой. Кеплер считал, что небесные сферы вращаются духами, и негодовал на Пико, который критиковал астрологов. Лейбниц, от Луллия до Бруно, рыщет по следам каббалистических таинств в поисках логического ключа, который открыл бы все тайны. И даже строгий, холодный Декарт не остался незатронутым этим веянием. Смолоду на страницах сочинений Корнелия Агриппы Неттесгеймского он стремился найти обоснование мечты об ars magna («великом искусстве») и желал постичь fundamentum mirabile (чудесное основание) знания в Луллиевых расчетах (ars generalis ad omnes quaestiones solvendas) («всеобщем искусстве для решения всех вопросов»). Но даже когда он отрекается от всех этих скверных книг и этих скверных искусств, он, вскрывая трупы, не прекратит поисков секрета жизни, способа продлить ее и победить смерть.



Не говорю уже о Кардано и Делла Порта, Агриппе и Парацельсе и обо всех прочих знаменитых и малоизвестных, кто в русле программы Кампанеллы сводил магию к науке. Не нужно лишь превратно понимать смысл этого сведения, то есть не рассматривать его как простое и абсолютное поглощение традиционной логикой начал, остававшихся за ее пределами, а затем, в конце концов, очищенных от всякого смутного призыва к темным, демоническим силам. Итак, нет речи о прямолинейном прогрессе, при котором взгляд на реальность и науку, понимание человека хотя и расширились бы, но по существу оставались бы неизменными.

Происходит в действительности, очевидно, иное: коренное изменение видения человека, и соответственно его отношений с бытием. Это изменение приводит к тому, что вся богатая гамма мотивов, которые были изгнаны, осуждены, спрятаны как нечестивые и дьявольские, выходит на первый план, раскрывает свою плодотворность и очищается, не теряя при этом своего первоначального значения. Вот почему, когда, изучая Возрождение, мы часто становимся свидетелями оживленной дискуссии вокруг проблем истинной и ложной магии, истинной и ложной астрологии, истинной и ложной алхимии, чувствуется, что здесь пролегает путь, который обеспечит человеку власть над природой. И именно это желание подключиться к тому, с чем боролась вся средневековая теология, показывает еще раз — пусть в этом и нет необходимости — глубину возрожденческого перелома.

На этом следует остановиться более подробно. В XV в. новый образ человека осознается и приобретает характерные измерения под знаком Гермеса Трисмегиста: он моделируется по очертаниям, прочно зафиксированным в герметических книгах. Теперь, насколько позволительно и даже необходимо установить ясное различие между «Поймандром», «Асклепием» и теологическими сочинениями, с одной стороны, и бесчисленными магико-алхимическими трактатами — с другой, настолько же не следует забывать тонкое и глубокое внутреннее родство, которое объединяет первые с оккультистской, астрологической, алхимической традицией вторых. И их единство — в идее универсума, во всех своих частях живого, целиком построенного на скрытых соответствиях, тайных симпатиях, всюду пронизанного духами; где все есть преломление знаков, заданных потаенным смыслом; где всякая вещь, всякое сущее, всякая сила — как единый голос, еще не услышанный, единое слово, разлитое в воздухе; где всякое слово имеет бесчисленные эхо и резонансы; где звезды подают знаки нам и друг другу, взирают друг на друга и следят за нами, внимают одна другой и прислушиваются к нам; где сам Универсум — это нескончаемое многоразличное и варьирующее собеседование, то тихое, то громкое, то на тайном языке, то в ясных словах — посередине же находится человек, удивительное, отливающее всеми цветами существо, могущее изречь любое слово, изобразить любой характер, воплотить любую вещь, ответить на любой призыв, воззвать к любому божеству.



Прекраснейшее начало «Асклепия» с теми мотивами, которые обольщали уже отцов церкви, тщетно пытавшихся их изгонять, снова получало торжественное звучание: «Великое чудо есть человек, достойный прославления и поклонения». Бессмертен, обретается между землей и небом, единственный среди существ на этом свете устремляется дальше, как оживляющий огонь (quod sursum versus vivificum); и землю он приручает своим трудом, и бросает вызов стихиям, и знается с демонами, и смешивается с духами, и все преобразует, и лепит божественные лики. Как скажет поэт, бессмертные боги сходят с небес и ревнуют к образам, которые придал им художник. Человек среди устойчивых вещей есть подвижнейший огонь, который их все сжигает и поглощает, который все разрушает и заставляет восстановиться; он не имеет облика, ибо обладает всеми, и не имеет формы, ибо все формы растворяет и во всех возрождается; и всеми обладает и делает своими.

Поэтому, читаем в «Асклепии», сошел к людям хор муз; ведь здесь, в этом созвучии мира, лежит царство той истинной поэзии, которая есть истинное творчество. Августин в «Граде божьем» вспоминает безрадостное герметическое пророчество: «Египет, Египет! О твоих богах сохранится лишь воспоминание в сказании, неправдоподобном для далеких потомков, запечатленном на немом камне. Когда умрут люди, божества, стеная, возвратятся на небеса». Но вот древняя мудрость возрождается; египетский пророк, изображенный в величественной позе на мозаиках кафедрального собора Сиены, являет зримое свидетельство возвращения этой мудрости. Еще прежде, чем божественный Марсилио дал им латинское звучание, а его друг Томмазо Бенчи с латинского перевел на тосканское, начиная с раннего гуманизма слова «Трижды величайшего» были хорошо знакомы тем, кто превозносил человека.

Перед ним склоняется суровый Салютати; через посредничество Лактанция о нем вспоминает сдержанный Джанноццо Манетти; наконец, Фичино делает из него девиз и программу. Перевод «Поймандра» распространился не только по Италии, но и по всей Европе; он снова дал право на существование подпольного и тайного герметического учения, он сделал из него новый культ. Поэты воспевали это учение в тщательно отделанных латинских стихах; великолепный мессер Лоренцо де Медичи — на народном языке; Джелли, философ-сапожник, излагает его в живых флорентийских диалогах. Какой-то охваченный энтузиазмом его адепт в последние десятилетия XV века в необычном священническом облачении и с диковинным ритуалом проповедовал о нем на улицах столицы христианского мира, читая молитвы и раздавая пропагандистские листки.



Изображенный в соборах, почитаемый в Риме, воспеваемый во Флоренции, обсуждаемый в академиях, Трисмегист заставляет услышать свое слово с почтенных университетских кафедр. Профессора, сообразуясь со вкусами и необходимостью, берут его в качестве темы для своих лекций. Политические и религиозные ораторы черпают из него — отнюдь не у Аристотеля или отцов церкви — цитаты, которыми украшают свои речи. И целиком проникнуто герметическими мотивами представление о человеке, которое изложит в своей речи «Князь Согласия»: ибо признаком человека является не столько его центральное положение в космосе, сколько способность выходить за пределы царства форм, его власть над собственной природой как результат именно того, что он не имеет природы.

Отсутствие же собственной природы, бытие в качестве средоточия полной свободы приводят к тому, что весь мир форм подвластен человеку настолько, что он может его превзойти, либо перерождаясь в демона, либо восходя к божественной, сверхразумной сущности. Достойная удивления особенность человека состоит как раз в этом присущем ему свободном пребывании в центре определенных разумных оснований (ragioni definite) вещей, почему некоторым образом вся природа, все сущности, все конечные разумные основания (ragioni finite) зависят от него. Он может все перевернуть, все разрушить точно так же, как он может все восстановить в свободном преображении. Все вещи есть то, чем они были всегда и извечно, неизменные в своем состоянии: камень, животное, растение, звезда, движущаяся по своей орбите. Человек же — ничто, могущее стать всем, обращенное в будущее; поскольку сама его человеческая сущность состоит не в уже данной ему природе, но в его становлении, в выборе себя, он выходит за рамки действительного. Отсутствие облика дает возможность найти его в своем творении, и это творение есть его приговор вещам, след, который он оставляет в мире, творя в нем, то есть перевоплощая, преобразуя его.

Когда иной раз среди тем о магии мы находим повторение мотива о том, что по воле человека, Адама, мир либо низвергается, либо возрождается и становится либо царством демонов, либо царством божьим, то это утверждение несет в себе совершенно определенный смысл. После того как разрушилось представление о порядке, который включал в себя также и человека и который простирался между безобразным, располагавшимся ниже человеческого, то есть дьявольским, и абсолютно бесконечным, ничем не связанным, то есть божественным, оказалось, что человек может использовать формы и порядок как для того, чтобы возвысить сущности до бога, так и для того, чтобы низвергнуть их в тьму кромешную, чудовищную, хаотическую.



Полемика вокруг истинной магии, или натуральной магии, направленная против обрядовой магии, есть защита деятельности, которая использует существующий порядок, чтобы воздвигнуть из него лестницу наверх, против деятельности, которая низводит в бездну порочного и бесформенного. Во всяком случае двоякая природа человека обусловливает в его сущности возможность, открытость, посредством которой прославляется неисчерпаемое богатство бытия, не определенного раз и навечно, недвижно прочного, но всегда покоящегося на грани предельного риска.

Дистанция между средневековьем и Новым временем — это дистанция между замкнутым, неисторичным, вневременным, неподвижным, не имеющим возможностей, завершенным универсумом и универсумом бесконечным, открытым, исполненным возможностей. В распорядке первого маг есть лишь демоническое искушение, стремящееся нарушить согласие в умиротворенном, в совершенном мире. Поэтому с ним боролись, его преследовали, сжигали; магия была изгнана из наук, достойных человека; она — низвержение в безобразное, прислушивание к дьявольскому соблазну, совращение противоестественным. Между средневековой философией, этой теологией твердого распорядка, сложившейся в определенный момент в аристотелизме, и магией не могло быть согласия.

Теология предпочтет уничтожение человека в неизменности человеческого рода скандальному положению человека, который, высвобождаясь из естественного порядка вещей, делает из него инструмент в тот же самый момент, когда, познавая его, объявляет о его бренности. Теология предпочтет рациональность, слаженную и надежную, которая уничтожает историю и свободу, такой свободе, которая вновь и вновь пересоздает структуры мироздания. В полном соответствии с позицией теологии магия и астрология в средние века были сферой демонического и произрастали вне пределов разумного распорядка. Изгнанные из мира форм, они действовали за границами разумного. Они жили среди стихий, где случайность возможного оставляла просвет для деятельности человека.



Это были «экспериментальные» науки. Для упорядоченной иерархии сущностей, для разума все возможности исчерпаемы; будущее целиком содержится в прошлом; опыт — это бессмыслица, ибо строгая силлогистическая цепь охватывает абсолютно все сущности. Поэтому экспериментальная случайность может иметь место только вне разумного; и поскольку весь мир господний есть один дом, ясный и упорядоченный, опыт принадлежит царству зла, тому, что изгнано в изначальную бездну, в преисподнюю, которая принимает всех, кто стал для мира чужим. Примат логики, привилегированное положение математики, которая принимается как априорное условие космоса, грозят уничтожить человека, историю, наконец, самого бога: или по крайней мере бога Авраама, Исаака, Иакова, бога-отца, восседающего на небесах, бога-лицо, бога- человека.

Универсуму с его ритмом вечного круговращения противостоит царство демонов, где действует маг, изгнанный из рационализированной реальности, укрывшийся среди изменчивых призраков; он вызывает тени, прозревает на небесах ужасных богов, угадывает в глубинах человека силы темные, непонятные. Осуждению магического соответствует эпоха распространения «низшей магии», или некромантии; осуждение астрологии происходит во время, когда устанавливается связь между юдициарной астрологией и обрядовой магией. Извечные силы тьмы, населяющие небеса ужасными подобиями, вызывались заклинаниями и обрядами, дабы воздействовать на сходные темные силы, исходящие из глубин непроницаемого мира бесформенности. Иные области астрологии или геомантии предстают как учения о бессознательном, неся в себе все разнообразие мифологии, созданной насильственно погребенным миром.

Таким образом, в то время как теология, следуя рациональности, относит к нереальности зла импульсы, которые давят на бастионы порядка, магия их культивирует, их исследует, их испытывает, ими пользуется. Наряду с живыми формами, устойчивыми в иерархической касте неизменных видов, она пробует необычные сочетания, задумывает чудовищные соединения и дьявольские порождения. За свершенным и равномерным круговым движением кристально чистых небесных сфер астролог видит зловредные излучения, и Солнце, испепеляющее силы планет, и смертоносное воздействие, которое оказывают кометы, проносясь по небу, и звезды, которые сияют в своих обиталищах, но омрачаются, оказываясь в иных местах, и ужасных зверей с губительным взглядом, и неистовые световые битвы чудовищ Зодиака, и божества, предстающие в необычном убранстве, и черных эфиопов с огнеизлучающими глазами, и белоснежных дев со связками колосьев.



«В Зодиаке тридцать шесть знаков, каждый из которых имеет столько же обликов... В первом облике Овн появляется в подобии черного человека, в полный рост, облаченного в белоснежные одежды, крупного телосложения, красноглазого, очень сильного и очень вспыльчивого... Во втором облике он появляется в образе женской фигуры, одетой вверху в красное, внизу в белое, выносящей вперед ногу... В третьем облике он предстает в образе белого человека, бледноликого, красноволосого, с красным браслетом на руке и деревянной тростью, беспокойного и гневливого вида». Среди образов Меркурия есть «человек, сидящий верхом на павлине, с когтями орла, с головой, увенчанной гребешком, с огнем в левой руке».

Ристоро д'Ареццо в начале своей книги «Мироустроение» писал, что наше обиталище является подобием хорошо устроенного дома, более того, великолепного храма, где небо со своими созвездиями словно витраж, украшенный святыми образами, на которых почиет знак бога, возвышающегося среди хоров ангелов. Астролог сквозь оконца видел страшные силы, подстерегающие в засаде, расположенной за малым кругом разумного, и человека над разверзшейся бездной и с бездной внутри него самого. Астролог размышлял о грезах и видениях, о необычном сопротивлении тела и животных порывах, о страстях, о болезнях, о скорби, о смерти, находил странную связь между чудесами и чудовищами, между святостью и глупостью, между пророческими видениями и галлюцинациями. И в итоге он был одержим злом, тем злом, что непостижимо в мире божием, а также жизнью, той непостижимой жизнью, которая не в состоянии найти себе место в вечном и неизменном ходе разумного. Так соскальзывают в непроницаемое царство сокрытого вся живая природа, затем чудеса, затем священные символы, Крест, Дева...

В самом деле, что имеют общего с геометрической рациональностью сфер, с неподвижным светом чистого Акта, все содержащего в себе ab aeterno («извечно»), Христос, рождающийся от Девы и умирающий на кресте, или бог-отец, восседающий на небесах, и любящий и любимый, и страдающий, и заставляющий страдать это ничтожное и эфемерное существо, каковым является человек? И в то время как астролог за нетленными звездами видит Тривию, которая находится среди вечных нимф и которая улыбается от радости за свое жилище, маг прислушивается к силам, которые будоражат глубинное бытие сущностей, и к духам, которые блуждают среди вещей; и маг и астролог видят связь людских страстей с самым глубинным движением всего бытия и, устремляясь за совершенно гладкую поверхность мыслимого, намереваются использовать эти более сложные энергии.



Критикуя астрологию, обычно говорят, что представление о судьбе, или же о том, что положение неба в момент рождения или зачатия обусловливает все существование человека, низводит его до статуса вещи. Действительность — часто иное. Нельзя представлять себе небо астрологов по принципам космической механики после Галилея, ибо астрология развивалась скорее по пути полного очеловечивания мира, нежели в направлении моделирования человека по образу природы. Небесная сфера, населенная духами, во всех своих частях живая, является скорее не природой, угнетающей человека, но «расширением» самого человека, находящегося в постоянном общении, в вечном собеседовании с живыми бессмертными сущностями, которые одушевляют звезды и небесные дома.

Наша участь не установлена раз и навсегда, но поделена среди множества божеств, которые господствуют в отдельные периоды нашей жизни. И эти хронократоры — как бы божественные начала, которые отдают распоряжения силам, правящим стихиями. Но в той мере, в какой вместо небесной механики мы находим мифологию, вместо математических расчетов и количественных отношений мы встречаем приказания и заклинания, нападение и защиту, литургию и риторику. Мудрец повелевает звездами, произносит торжественное изречение, постоянно повторяемое в начале пособий по астрологии,— ибо пути, низводящему от звезды к человеку, он задает направление от человека к звезде. Мудрец не только использует весь диапазон возможностей, который открывается при столкновении и равновесии многочисленных сил, но и умеет склонить прозорливым действием божественное могущество звезд.

Не останавливаясь на теме судьбы, мы рассмотрим здесь одну из многочисленных трактовок выбора или его вопрошения. Некий человек находится в нерешительности относительно того, следует ли ему уехать или жениться, основать ли город или царство. Он отправляется к астрологу или к геоманту. Судьба, или же момент его рождения, время, прочитанное в квадранте неба в роковой миг, определило его удел, то есть — и это следует помнить — установило его телесную и чувственную структуру и его темперамент, являющийся подосновой его духовной жизни, которая по положению, занимаемому ею в иерархии мира, не подчинена, но лишь предрасположена физической и органической природной стихией. Но сейчас он желает знать, можно ли плодотворно осуществить задуманное дело, учитывая эти общие условия, эти ограничения, наложенные на него природой.



Что же делает астролог? Он знает, что звезды оказывают влияние на глубинные силы, что направление природной заданностй присутствует в мире повсюду, отражается потаенным образом как в том, кто испрашивает совета, так и в том, кого вопрошают. Он знает, что управляющие космические силы действуют во всем и во всех, и нужно и лишь уметь слышать голос звезд. Но чтобы услышать тот голос, нужно заставить замолчать свой; нужно, чтобы понятийные ограничения дали возможность обнаружиться простейшим движениям. С этой целью он стремится у обратившегося к нему приостановить ясный контроль сознания, с помощью определенных приемов заставляет того чертить на песке до тех пор, пока, определив ситуацию, не подскажет ему способ повелевать звездами, прибегая к соответствующим средствам.

Как земной бог, мудрец, познав природный порядок, ему следуя, его же и преодолевает. Историки удивляются, что такой благочестивый францисканец, как брат Роджер Бэкон, или кардинал святой римской церкви Пьер д'Айли, или доминиканец, придерживавшийся ортодоксальных взглядов, брат Томмазо Кампанелла, допускали нечестивое «учение о гороскопе религий», иными словами, верили, что смена культов на Земле и появление пророков определяются великими конъюнкциями, то есть совпадением планет, которые расположены выше Солнца. Но почему же сей отец, восседающий на небесах, не мог направить силы природы так, чтобы они объявили о рождении сына, о котором все же возвестила одна звезда Волхвам Востока? И для астролога, и для мага природа вся едина и открыта человеку, который, исследуя ее сокрытую душу, может заклинаниями и волшебством склонить ее и использовать ее живую гибкость к своей выгоде.

Магическая медицина ведь может дать в этом отношении поучительный пример. Врач пользуется образами, молитвами, чтобы пробудить глубинные силы, потаенные энергии, чтобы, возбудив духов больного, привести его в нормальное состояние и излечить его тело. Великий врач Авиценна, по книгам которого учились на медицинских факультетах вплоть до XVII века, повторял, что душа всемогуща и слова, знаки, символы могут помочь вернуть здоровье. Антонио Бенивьени, поборник савонаролова благочестия, известный врач и ученый, рассказывает, что брат Доменико да Пеша лечил — среди прочих излечив ученейшего Роберто Сальвиати, — усердно молясь вместе со страждущим, а затем осеняя крестным знамением больное место.



Благочестивый Фичино, также медик, не колеблясь, объяснял эти приемы тем значением, которое независимо от христианской веры придавали крестному знамению астрологи и врачи. И Бенивьени, и Фичино, а потом и Помпонацци, обращаясь к Авиценне и к Роджеру Бэкону, интерпретировали это явление как нервное напряжение или напряжение духов, осуществленное с помощью соответствующих средств и способное определить изменение телесного состояния, подвластного как раз этим самым духам. Рассудочные структуры средневекового теологизирующего видения мира (как вновь, в более близкие к нам времена крайний рационализм) разрушали и разрушают реальность, противопоставляя логические, понятийные, жесткие рамки подвижной гибкости жизни; душа против тела, разум против страстей, дух против природы, единообразность, суровость законов против абсурдности чудес, холод знания — горячности действия. Магико-астрологическая позиция постулировала связь и единство всего так, что сияние наиболее отдаленной звезды отражается в любом, даже самом скрытом, месте мироздания, а всякое движение духа повторяется в бесчисленных вибрациях; так что нет непреодолимого разъединения, но есть гамма соответствий в живом потоке всеобщей жизни.

В начале XIV века астролог и врач Пьетро д'Абано, которого познания в физиогномике научили видеть, как в лицах высвечиваются тайны сердец и как во всем зримом выражается сокрытый смысл, писал, что «звезды, если мы сделаем нужное, умиротворятся и окажут нам помощь и благорасположение». Когда Изабелла д'Эсте в 1509 г. горевала о пленении мужа, Пелегрино Пришани, знаменитый астролог, к которому она обратилась, напомнил ей слова «Примирителя»: «Цари Греции, когда желали получить ту или иную милость от Бога в связи с кое-какими своими делами, помещали голову Дракона в зените рядом с Юпитером; или же так, чтобы Юпитер взирал на него дружелюбно и Луна находилась в конъюнкции с Юпитером; или так, чтобы она удалялась от Юпитера, который находился бы в конъюнкции с первым знаком и, кроме того, с дружественной ему головой Дракона,— и тогда говорили, что их просьбы благосклонно выслушаны. Словом, по воле Бога и к радости и утешению Вашей Светлости, эта сколь могущественная, столь и благословенная констелляция, неоднократно ожидаемая многими астрологами и учеными в течение многих и многих лет, произойдет в субботу...



В указанную субботу Ваша Светлость, если пожелает, пусть пребудет в самой пылкой набожности, какую она может обрести в молитве, и с приближением заранее указанного срока, пав на колени, сложив руки и возведя глаза к небу, чистосердечно исповедуется, говоря confiteor (исповедуюсь), а затем в наиболее подходящих словах, какие ей придут на память, попросит у Всевышнего и вечного Бога, чтобы по милости своей он внял и вернул любимого мужа свободным, целым и невредимым, и таким образом пусть повторит свою просьбу три раза, и действительно в скором времени она будет удостоена этой милости».

Как явствует отсюда, астрологи далеки от того, чтобы во всех событиях видеть результат действующего с железной необходимостью рока, считать их вписанными в неукоснительно функционирующий механизм. Они составляют заклинания, колдуют, делают талисманы, ибо все оживлено и одушевлено, все связано, и человек может посредством таких живых слуг бога, как звезды, воззвать к нему. В одном из наиболее известных пособий по магии в средние века находим молитву, обращенную к солнцу, которая предшествовала всему, что делалось, дабы получить благорасположение короля: «О ты, корень небес, находящийся превыше всех звезд, всех планет, святой и почитаемый... ты, свет мира, я взываю к тебе всеми твоими именами... заклинаю тебя Тем, кто дал тебе свет и жизнь».

Вероятно, не случайно именно францисканец Роджер Бэкон, устремивший глаза и ум на подвижную жизнь вещей, выступил с наиболее страстной защитой астрологии и магии. При рассмотрении последних отношений действительности как отношений личных, то есть не числа, пропорции и меры, но брата Солнца и сестры Луны, брата Волка и сестры Воды, братьев и сестер — всех сотворенных существ и над всеми — бога-отца вместо сплетения логических сущностей появляется все время новая игра наличного бытия, открытая всем возможностям и всем воздействиям. Учение, существовавшее на протяжении всего Возрождения вплоть до появления ньютоновской физики, учение, которому Кампанелла придал выразительную поэтическую форму и согласно которому все обладает жизнью, одушевлено, подвижно, гибко, — что же оно желает сказать, если не то, что мир бесконечен, поистине абсолютен, то есть не имеет никакого предела, никакой внешней или внутренней границы?



Как раз об этом заявит в возвышенных словах Джордано Бруно, когда горделиво скажет о том, что заставил пасть все преграды мира. Это падение, а также изгнание всех чудовищ означают не вынесение жизни и ее оснований за пределы железного замка понятииности, но защиту единства жизненного порыва, являющегося одновременно формой и материей мира, и свободных, не знающих границ возможностей, и истечения энергии, которая создает свои порядки и их же переступает, и акта, представляющего собой также бытие, без которого статическое бытие когда-нибудь исчезло бы. И означает также отказ от неподвижного созерцания завершенных сущностей, означает действенное совпадение познания и поступка, науку на службе бесконечного магического преобразования всего.

«Это — философия, открывающая чувства, укрепляющая дух и возвышающая разум... Мы обнаружим, что нет смерти не только для нас, но также ни для какой субстанции, ведь ничто в субстанции не уменьшается, но в бесконечном пространстве все меняет облик... Нет пределов, границ, граней, стен, которые скрывали бы и похищали бы бесконечную массу вещей. Там — плодородна земля и море, там — постоянен яркий свет Солнца, вечно доставляющий необходимый запал для прожорливого огня и влагу для морей, ибо в бесконечности всегда рождается новая масса материи». И когда мы читаем материя, пусть нас не вводит в заблуждение этот термин. В бесконечном, в котором мы живем и которое живет в нас, «нет материи, ибо оно не имеет фигуры и не может ее иметь, не ограничено и не ограничимо. Не есть форма, поскольку не формирует... [но] таким образом форма, что не является формой, таким образом материя, что не является материей, таким образом душа, что не является душой: ибо оно — все», единое, бесконечное, живое и абсолютное.

Большая часть историографии, начиная с XIX века и позже, можно сказать с просвещенческого рационализма и далее, понимала Возрождение как первый шаг к разрыву между чистым, картезианским, научным, рассудочным мышлением и тайными жизнедеятельными силами, душами небес и вещей, реликтами, по словам Буркхардта, мрачных пережитков античности и средневековья. В действительности же шла борьба как раз против такого разрыва и такого рода противопоставления за новое их слияние. Исчезала уверенность во внеисторическом существовании мира, обладающего прочными структурами, построенного на иерархии понятий, которая исключает все, что не укладывается в универсальную форму. Рушилась идея человека, который посвятил себя чистому созерцанию, который должен изнурять свою плоть, приглушать свои страсти, стать бесчувственным ко всякому житейскому соблазну, чтобы воссоединить свой лишенный индивидуальности разум с универсальным разумом.



В противоположность человеку-схеме, который движется в мире схем, переводимых на язык геометрии, раздается прославление герметического идеала, где воля, труд, действие производят и разрушают формы, творят и творятся, свободно движутся, устремленные в будущее, в бесконечность возможности, в открытость без границ. Ведь человеку, который действует, как раз соответствует мир как неисчерпаемая возможность, где нет силы, которую, поступая мудро, нельзя было бы подчинить, судьбы, которую нельзя было бы победить, звезды, которая не могла бы понять наш язык, энергии, которую нельзя было бы заставить нам служить. В бесконечном единстве живого воистину стираются все границы.

И снова Бруно нас учит в хорошо известном месте, что мудр тот, кто исследует не для того, чтобы все заключить в твердые пределы понятий, но чтобы открыть живую бесконечность мира, чтобы слиться воедино с этой созидающей силой и с самим творцом. Так Актеон преследовал Диану, но, когда он ее увидел обнаженной, его разорвали собаки: «Псы, мысли о божественных делах, пожирают этого Актеона, делая его свободным... от пут смятенных чувств. Поэтому отныне он более не созерцает свою Диану как бы через щели и оконца, но, разрушив заслоны, взглядом своих глаз обнимает весь горизонт. Так что на все он смотрит как на единое и перестает видеть с помощью различий и чисел... Он зрит Амфитриту, источник всех чисел, всех видов, всех качеств, которая и есть Монада, истинная сущность бытия всех вещей».

Бесконечное могущество человека сосредоточивается в цельности Акта. И вот — мудрец, имеющий власть над звездами, маг, который формирует стихии; вот — единство бытия и мышления, всеобщая открытость реальности. Это, и ничто иное, подразумевала защита магии, которую Возрождение включило в свое прославление человека.

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Tags: Джордано Бруно, Италия, Кампанелла, Пьетро дАбано, Ренессанс, Фичино, астрология, герметизм, магия, эзотерика
Subscribe

Posts from This Journal “Ренессанс” Tag

promo philologist декабрь 1, 02:08 1
Buy for 100 tokens
Робин Гуд / Изд. подг. В.С. Сергеева. Пер. Н.С. Гумилева, С.Я. Маршака, Г.В. Иванова, Г.В. Адамовича и др. — М.: Наука; Ладомир, 2018. — 888 с. (Литературные памятники). Желающие приобрести это издание могут обратиться непосредственно в издательство. Контакты издательства:…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment