Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Рудольф Штайнер. Перевоплощение и карма. 5-я лекция, часть 1

Берлин, 5 марта 1912 г.

Здесь, в этом месте, мы годами рассматривали антропософские истины, антропософские познания. Мы пытались приблизиться с самых разных сторон к тому, что, как мы полагаем, должно называться антропософией, пытались усвоить то, что может проистекать из антропософских познаний. И вот следовало бы в ходе таких рассмотрений, какие мы в последний раз проводили и еще будем проводить, задаться вопросом: что, собственно, может и должна дать антропософия людям настоящего, людям нашего времени? Что она в себе содержит, об этом благодаря нашим рассмотрениям мы знаем довольно много, и потому на основе знакомства с некоторыми антропософскими истинами можем подойти к вопросу: что же может дать антропософия людям нашего времени?



Приступая к этому вопросу, мы должны прежде всего помнить о том, что нужно — по меньшей мере в наших мыслях — строго отделять антропософскую жизнь, антропософское движение от такого общественного института, который можно называть именем «Антропософское общество». Реально вся современная жизнь, разумеется, постоянно делает необходимым объединение в некое общество людей, желающих заниматься антропософией. Но если такое объединение необходимо, это вызвано в большей мере всей современной жизнью, находящейся вне антропософии, нежели содержанием, образом мыслей или еще какой-либо составляющей самой антропософии.



Саму по себе антропософию можно преподавать сегодня так, как сегодня преподается все прочее. Антропософию можно было бы — и это вполне представимо — преподавать так, как сейчас преподают химию, и люди могли бы приходить к антропософским истинам подобно тому, как они приходят к познанию химии или математики. В этом случае те последствия, что будут иметь место в душе каждого человека в отдельности, то, как воспримет эта душа антропософию, и то, как она сделает ее жизненным импульсом, — все это останется делом каждого человека в отдельности.



Необходимость антропософского общества или вообще всякого объединения людей для занятий антропософией вызвана тем, что антропософия входит в нашу реальность как нечто совершенно новое, как совершенно новое познание, и должна еще быть воспринята духовной жизнью, тогда как людям, стоящим вне антропософской жизни, недостаточно обычного душевного склада нашего времени, но в дополнение к этому обычному душевному складу, присущему людям нашего времени, требуется особая подготовка души и сердца — только в этом случае антропософия окажет на них свое воздействие.



А такая подготовка души и сердца может быть получена лишь через совместную жизнь в наших антропософских ветвях, объединениях и т. п. Здесь мы усваиваем некий род мышления, некий род чувствования, позволяющий нам смотреть серьезно на такие вещи, которые люди, пребывающие во внешнем мире и мало что слышавшие об антропософии, естественным и понятным образом должны считать, возможно, просто безумным бредом.



Конечно, можно возразить, что антропософия распространяется и через публичные лекции, обращенные к совершенно неподготовленным людям. Но как раз те, кто принадлежит к нашим кругам как к обществу в тесном смысле слова, поймут, что весь тон и вся внутренняя позиция антропософской лекции, читаемой для неподготовленной публики, должны быть иными, чем в том случае, когда лекция читается людям, которые стремлением своих сердец, всем своим внутренним настроем могут принимать всерьез то, чего широкая публика принимать всерьез еще не в состоянии. И такое положение в ближайшем будущем вовсе не улучшится — об этом не может быть и речи, — но будет проявляться в ближайшем будущем все сильнее и резче. Внешняя враждебность ко всему антропософскому будет все нарастать и нарастать в мире, причем по той причине, что именно антропософия в наше время есть нечто в высшей степени своевременное, нечто в высшей степени необходимое, а самое своевременное и необходимое, в сущности, всегда вызывает у людей самый сильный протест.



Можно спросить: почему же это так? Почему человеческие сердца в любую эпоху сильнее всего протестуют против того, в чем эта эпоха нуждается сильнее всего? Антропософ должен это понять, но дать даже отдаленное представление об этом неподготовленной публике слишком трудно. Антропософу известно, что есть люциферические силы и существа, отставшие от общей эволюции сущности. Они оказывают свое влияние через человеческие сердца и души, и они в высшей степени заинтересованы в том, чтобы наиболее сильные свои нападения, свои атаки производить в те времена, когда развивается сильнейшее стремление вперед, ввысь.



Поскольку же протест человеческих сердец против того, что в человеческом развитии стремится вперед, происходит от этих люциферических сил и поскольку такие атаки предпринимаются тогда, когда этим силам приходится совсем плохо, эти атаки — а значит, и протест человеческих сердец — должны быть в такие эпохи сильнее всего. Отсюда мы можем понять, что самые значительные для человечества истины с давних пор, вживаясь в человеческое развитие, должны были считаться с тем обстоятельством, что они встретят сильнейшее сопротивление. Всё, что не очень отличается от происходящего обычно в мире, вряд ли встретит такое сопротивление.



Но то, что вступает в мир потому, что человечество давно его жаждало и не получало, как раз и вызовет самые сильные атаки люциферических сил. Поэтому общество и должно стать не чем иным, как защитным валом против всего этого враждебного, хотя и вполне понятного, отношения внешнего мира. Нужно иметь нечто такое, в пределах чего можно говорить об этих вещах, будучи уверенным: те, к кому обращаешься или с кем вместе находишься, в какой-то мере относятся к этим вещам с пониманием, тогда как других, не присоединившихся к ним, это не касается.



Люди полагают, что их касается все, что высказывается публично, и хотят судить об этом, к чему их, конечно, подталкивают люциферические силы. Отсюда мы видим, что антропософией заниматься необходимо, но что антропософия приносит в современность нечто такое, что должно прийти, чего требуют в наше время духовная жажда и духовный голод, что при любых обстоятельствах так или иначе придет. Ибо о том, чтобы оно пришло, заботятся духовные силы, посвятившие себя эволюции. Поэтому мы можем в чисто антропософском смысле задать такой вопрос: где то важнейшее, что антропософия должна насадить среди людей в наше время? Это должны быть такие вещи, которых особенно жаждет современное человечество, которые являются самыми насущными. И как раз при ответе на подобный вопрос чаще всего возможны недоразумения. Поэтому так необходимо сначала мысленно разграничить антропософию и Антропософское общество. Ибо антропософия должна принести человечеству новые знания, новые истины. Но никакое общество — а тем более в наше время — не может присягать на верность каким-то особым истинам.



Какая у вас, антропософов, вера? — это самый бессмысленный вопрос. Он бессмыслен в том случае, если понимать под «антропософом» человека, принадлежащего к Антропософскому обществу, ведь тогда нужно полагать, что все общество обладает общим убеждением, общей догмой. Такого быть не может. В тот момент, когда все общество — уставным образом — должно будет присягнуть какой-то общей догме , оно перестанет быть обществом — начнется сектантство. Вот рубеж, на котором общество перестает быть обществом. В тот момент, когда человека обязывают иметь определенные, требуемые обществом убеждения, оно становится сектой. Поэтому общество, которое занимается тем, о чем сейчас идет речь, является таковым лишь при условии, что его членами руководит естественное духовное стремление.



Могут спросить: какие люди приходят сюда, чтобы услышать нечто об антропософии? И можно будет дать ответ: те, кто хочет услышать нечто о духовных вещах, кто стремится услышать нечто о духовных вещах. Такое стремление — не догма. Ибо когда кто-то ищет нечто, но не говорит, что именно он найдет, а просто ищет, этот поиск и есть то общее, что должно быть у членов общества, если оно не желает сделаться сектой. И совершенно независим от сказанного смысл вопроса: что же приносит человечеству антропософия как таковая? На это нужно ответить: антропософия как таковая приносит человечеству нечто подобное тому, что содержали все великие духовные истины, какие ни открывались людям, только она приносит нечто более духовное, а в отношении человеческой души более глубокое и более значительное.



Среди вещей, которые мы рассматривали в наших рассуждениях, есть такие, о которых можно сказать, что они, .собственно не являются значительными и характерными, если речь идет о том, что современное человечество должно получить нечто новое. Но это фундаментальные вещи, фундаментальные истины, и они действительно предстают человечеству как новые. И нам не нужно далеко ходить, чтобы показать, в чем состоит новизна антропософского движения. Она состоит в том, что две истины, принадлежащие к нашим, так сказать, фундаментальнейшим вещам, подступают к человеческой душе все более убедительным образом — это истины перевоплощения и кармы.



Можно сказать так: если антропософ обладает серьезным стремлением, то первое, что он находит на своем пути, это необходимость познания перевоплощения и кармы. Мы, к примеру, не можем сказать, что некоторые вещи, скажем возможность подняться в высшие миры, приходит в культуру Запада как нечто фундаментально новое благодаря антропософии; ведь тот, кто знаком с развитием Западного мира, кто знает, что были мистики, такие, как Якоб Бёме, или Сведенборг, или вся школа Якоба Бёме, знает и то, что в одно верили всегда (хотя было и много споров об этом), одно всегда имело место как воззрение: человек может подняться из обычного чувственного мира в высшие миры.



Таким образом, это не есть нечто фундаментально новое. Есть и другие вещи, не являющиеся радикально новыми. Возьмем то, что фундаментально в отношении эволюции. Если мы, к примеру, будем говорить о проблеме Христа, это не будет чем-то фундаментально новым, что принесла антропософия; но самое фундаментальное — та форма, которую обретает проблема Христа, когда перевоплощение и карма утверждаются в человеческих сердцах как истины. Здесь важно то освещение, которое получает проблема Христа при условии истинности перевоплощения и кармы. Ведь проблема Христа глубоко интересовала Запад в самые разные эпохи.



Можно вспомнить в связи с этим об эпохе гносиса, можно вспомнить о временах, когда углублялось эзотерическое христианство, например, христианство тех, кто соединялся под знаком Грааля или Креста с Розами, о том, как они углубили проблему Христа. Итак, не это фундамен¬тально. Фундаментальной, важной становится эта проблема для душ Западного мира, для познания и религиоз¬ных потребностей только через истины перевоплощения и кармы, так что тот, кто испытывает расширение своей души благодаря познанию перевоплощения и кармы, непременно нуждается в новом познании старых проблем. Что же касается познания перевоплощения и кармы, то тут мы должны сказать прямо противоположное тому, что говорилось только что о других проблемах.



Мы можем, самое большее, указать на то, что идеи перевоплощения и кармы стали робко входить в западную культуру во времена Лессинга, который в своем «Воспитании человеческого рода» пришел к ним. Затем мы находим и другие примеры того, как к этой проблеме подступали глубокие умы. Но на деле лишь в наше время перевоплощение и карма могут стать составной частью человеческого сознания, восприниматься сердцем и душою человека так, как это происходит через антропософию. Поэтому можно сказать: отношение человека нашего времени к антропософии характеризуется тем, в состоянии ли он принять в себя, познать, исходя из каких бы то ни было предпосылок, идеи перевоплощения и кармы. Это самое существенное, от этого все зависит. Остальное более или менее естественным образом вытекает из того, может ли человек верно отнестись к перевоплощению и карме.



Занимаясь этим вопросом, мы должны теперь прояснить, что это будет означать для западного человечества и для человечества вообще, когда перевоплощение и карма станут знаниями, которые, так сказать, перейдут в повседневность, подобно тому как перешли в повседневность другие истины. В ближайшее время эти идеи должны будут войти в сознание человечества в гораздо большем объеме, чем то было, скажем, с коперниканским мировоззрением. В отношении последнего нужно как следует понять, что оно, в общем-то, стремительно вжилось в души людей. Подумайте о том, что я уже говорил в публичной лекции на эту тему: много ли времени в масштабах мировой истории понадобилось для распространения этого коперниканского мировоззрения; вспомните также, что это мировоззрение охватило людей вплоть до учеников начальных школ.



Есть значительное различие между этим коперниканским мировоззрением и мировоззрением антропософским в отношении того, как они проникают в человеческие души, поскольку последнее опирается на фундамент перевоплощения и кармы. Чтобы охарактеризовать это различие, в самом деле нужна антропософская ветвь, где бы собирались люди, делающие это по своей воле, — ведь для характеристики этого различия необходимо высказать одну вещь, от которой людей, стоящих вне антропософского движения, должно просто выворачивать наизнанку!



Что же было нужно, чтобы люди, причем также и дети, столь быстро приняли коперниканское мировоззрение? Те, кто слышал мои выступления по поводу этого мировоззрения или по поводу новейшего естествознания, знают, конечно, что я вовсе не выношу отрицательного суждения об этой современной естественнонаучной концепции. Поэтому да будет позволено сказать, поскольку нужно точно охарактеризовать указанное различие: чтобы принять эту картину мира, ограниченную одной характеристикой пространства, внешними пространственными отношениями, потребовалась целая эпоха поверхностности!



И причина того, почему так быстро прижилось коперниканское мировоззрение, в том, что люди в течение целой эпохи были поверхностны. Поверхностное миропонимание было необходимой предпосылкой для вживания в мир коперниканского мировоззрения. И как раз противоположное — внутренняя углубленность — будет необходимо для того, чтобы могли вжиться истины антропософии, особенно коренные и фундаментальные истины перевоплощения и кармы. И если сегодня мы обретем убеждение в том, что истины перевоплощения и кармы должны вживаться в человечество намного, намного сильнее и в гораздо большем объеме, то одновременно мы должны понять, что в этом отношении мы стоим на рубеже двух эпох — эпохи поверхностности и эпохи необходимого углубления, интериоризации человеческой души и человеческого сердца.



Вот то, что должно в первую очередь запечатлеться в наших душах, если мы хотим полностью сознавать, что должна принести антропософия современному человечеству. И тогда мы должны задать себе вопрос: как же будет складываться жизнь под влиянием познания истин перевоплощения и кармы? Мы должны подумать, что же означает для человеческого сердца осознание: перевоплощение и карма — истина? Что это такое для всего человеческого сознания, для всего чувствования и мышления души человека?



Каждый может понять, если подумает над этим, что речь идет о чем-то не меньшем, чем расширение человеческого «я» путем знания, путем познания — за некоторые пределы, поставленные знанию и познанию. Ибо в прошедшую эпоху весьма резко подчеркивалось, что можно знать и познавать лишь то, что заключено между рождением и смертью; все сильнее становилось убеждение, что можно лишь, самое большее, верить тому, кто восходит знанием в духовный мир. Но если рассматривать дело с точки зрения познания, оно еще не приобретает такого большого значения; важным становится оно тогда, когда с точки зрения познания мы переходим на моральную, душевно-моральную точку зрения. Только здесь раскрывается все величие и значение идей перевоплощения и кармы.



Мы можем привести сотни доводов в подтверждение сказанного сейчас, но скажем только одно. Возьмем людей прежних времен западной культуры и подавляющее большинство людей западной культуры, живущих сегодня. Даже если эти люди чрезвычайно сильно привязаны к мысли, что человек остается неприкосновенен в своем существе, когда проходит здесь, на земле, сквозь врата смерти, все же вся эта духовная жизнь, следующая за смертью, полностью отделяется от земного бытия, если нет идей о перевоплощении и карме. Человек вступает после своей смерти в духовный мир, но если нет пере воплощения и кармы, то — за исключением именно тех «исключений», которые признают более или менее спиритуалистически настроенные натуры, что в отдельных случаях умершие могут влиять на события в этом мире, — мы имеем тут дело с идеей, что все происходящее в духовном мире после прохождения человека сквозь врата смерти, будь то кара или награда, удалено от земной сферы как таковой и что последствия жизни этого человека разыгрываются на совершенно иной, внеземной сцене.



Но если человек переходит к познанию перевоплощения и кармы, дело предстает совсем иным. Тут мы должны уяснить, что живущее в душе такого человека после прохождения сквозь врата смерти имеет уже значение не просто для удаленной от земли сферы, но что от пережитого им между рождением и смертью зависит будущий облик Земли. Земля будет иметь такую, так сказать, внешнюю конфигурацию, какую ей придадут люди, жившие на ней прежде. Вся планета в ее будущей конфигурации, будущее человеческое общежитие зависят от того, как люди жили прежде, в своих прошлых воплощениях. Такова душевно-моральная сторона этих идей. И человек, принимающий их, знает: каким я был в этой жизни, так я буду влиять на все, что произойдет в будущем, на всю культуру будущего! Это значит, что со знанием о перевоплощении и карме в человеке расширяется, выходя за рамки рождения и смерти, то, с чем человек был прежде знаком только в самых тесных его границах — это чувство ответственности!



Мы видим, как вырастает чувство повышенной ответственности. В этом находит свое выражение то, что выступает глубоко значительным моральным следствием идей перевоплощения и кармы. Человек, не верящий в перевоплощение и карму, может сказать: когда я пройду сквозь врата смерти, я, самое большее, буду наказан или награжден за то, что я делал здесь; я испытаю последствия этого бытия на том свете, а он управляется какими-то духовными силами, которые уж как-нибудь воспрепятствуют вредному влиянию на весь мир того, что я ношу в себе. Но так уже не скажет тот, кто знает, что перевоплощение и карма есть идея, доступная познанию, ибо он знает, что люди, перевоплощаясь, становятся теми или иными в зависимости от того, как они жили в предшествующей своей жизни.


См. также:
- Рудольф Штайнер. Перевоплощение и карма. 1-я лекция, часть 1
- Рудольф Штайнер. Перевоплощение и карма. 1-я лекция, часть 2
- Рудольф Штайнер. Перевоплощение и карма. 2-я лекция, часть 1
- Рудольф Штайнер. Перевоплощение и карма. 2-я лекция, часть 2
- Рудольф Штайнер. Перевоплощение и карма. 3-я лекция, часть 1
- Рудольф Штайнер. Перевоплощение и карма. 3-я лекция, часть 2
- Рудольф Штайнер. Перевоплощение и карма. 4-я лекция, часть 1
- Рудольф Штайнер. Перевоплощение и карма. 4-я лекция, часть 2

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Tags: Штайнер, антропософия, карма, реинкарнация, эзотерика
Subscribe

Posts from This Journal “Штайнер” Tag

promo philologist june 19, 15:59 3
Buy for 100 tokens
С разрешения издательства "Кучково поле" публикую фрагмент из книги: Берхгольц Ф.В. Дневник камер-юнкера Фридриха Вильгельма Берхгольца. 1721–1726 / вступ. ст. И.В. Курукина; коммент. К.А. Залесского, В.Е. Климанова, И.В. Курукина. — М.: Кучково поле; Ретроспектива, 2018.…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment