Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Category:

Мишель Окутюрье. "Диссидентство, или реванш литературы"

Мишель Окутюрье (1933-2017) — французский историк и переводчик русской литературы. Автор многочисленных работ по истории русской литературы XIX-XX веков, прежде всего — о Толстом и Пастернаке, организатор многих конференций, редактор-составитель сборников их материалов и т. п. В 1954—1956 годах по стипендии стажировался в СССР, где познакомился с Б. Пастернаком, А. Синявским и др. Преподавал в лицее в Тулузе, был профессором Женевского университета (1960—1970), в 1970—2002 годах — профессор русской литературы в Университете Париж IV Сорбонна. С 1998 года — президент Славянского института в Париже. Член редакционной коллегии журнала «Континент».

Ниже размещен доклад Мишеля Окутюрье, сделанный им на первых Чтениях памяти Владимира Максимова — «От диссидентства — к демократии», которые состоялись в Париже 24—25 марта 1996 года. Здесь текст приводится по изданию: "Континент", 1996. №88.



Institut d’études slaves, 2005, © Katarzyna Gornicka

ДИССИДЕНТСТВО, ИЛИ РЕВАНШ ЛИТЕРАТУРЫ

Историку, особенно западному, который сегодня, тридцать лет спустя после возникновения в России диссидентсва, обращается к этому явлению, может показаться естественным провести границу между диссидентством литературным, одним из самых ярких представителей которого был Владимир Максимов, и диссидентством политическим, представленным такими деятелями правозащитного движения, как Александр Гинзбург, Владимир Галансков, Вадим Делоне или Владимир Буковский. Но свидетелю тогдашних событий очевидна искусственность такого подхода. Если его принять, то как нам быть, например, с таким замечательным поэтом, как Наталья Горбаневская, которая своим участием в демонстрации на Красной Площади против вступления советских войск в Чехословакию сыграла столь важную роль в развитии правозащитного движения? Да и большинство упомянутых выше «политических» диссидентов первоначально выступили как поэты на страницах подпольных рукописных журналов начала 60-х годов — таких, как Синтаксис (на страницах которого впервые печатно появился Иосиф Бродский), Бумеранг или Феникс.

Дело в том, что литература и политика в диссидентстве — нераздельны: своеобразие диссидентства, как политического движения, характерного для России 60—70-х годов, именно в том, что его корни — в литературе. Парадоксальность этой связи политики и литературы в диссидентстве особенно ярко выступает в том событии, в котором историки усмотрят, наверное, и само начало диссидентского движения как такового: я имею в виду прошедший ровно тридцать лет назад процесс Андрея Синявского и Юлия Даниэля. Напомним, что подсудимые обвинялись в антисоветской деятельности, за литературные произведения, изданные за границей под псевдонимом. Историческое значение процесса (кроме той широкой международной огласки, которую он получил благодаря «оттепели») в том, что впервые в истории СССР подсудимые политического процесса не признали себя виновными, не допустив квалификации своей литературной деятельности как политического акта.

Парадокс в том, что именно такая защита свободы литературы от политики и обеспечила процессу его огромное политическое значение. Она подразумевала отрицание всей системы тоталитарного мышления, основанного на марксизме, который позволял — и обязывал! — расшифровывать в «классовом», то есть политическом, ключе все явления культуры. Иными словами, эта защита свободы литературы от политики поставила под сомнение самые основы советского строя, ибо в контексте тоталитарного строя, утверждение независимости литературы от политики и есть не что иное, как именно политический акт, отрицающий сам этот строй. Этот парадокс — одна из форм того возмездия литературы за ее политическое угнетение, на которое мне и хотелось бы сегодня указать.

В качестве иллюстрации приведу отрывок из второй части автобиографии Пастернака «Охранная грамота», опубликованной в 1931 году. Вспоминая свое открытие Венеции летом 1910 года, поэт (очевидно не без задней мысли) долго задерживается на ярком изображении сложившейся в республике дожей системы деспотической власти и полицейского произвола, основанного на доносах. И тут же задумывается над отношением между этой деспотической властью и искусством венецианских дворцов и венецианской живописи. «Когда искусство воздвигло дворцы для поработителей, ему верили. Думали, что оно делит общие воззрения и разделит в будущем общую участь. Но именно этого не случилось. Языком дворцов оказался язык забвения, а вовсе не тот панталонный язык, который ему ошибочно приписывали. Панталонные цели истлели, дворцы остались» (Пастернак имеет в виду этимологическую связь слова «панталон» с эмблемой Венеции «водрузигельницы льва (на знамени), то есть, иными словами, Венеции — завоевательницы»).

Эти слова были написаны за год до роспуска РАППа и до создания единого Союза советских писателей — по решению самого Сталина, не без участия Горького, и не без расчета на полное обращение его (а за ним и всех пока еще дискриминируемых «попутчиков») в сталинскую веру. Как известно, это решение было сначала воспринято как поворот к новой, более либеральной литературной политике. И даже шире — как поворот к новому курсу по отношению к остаткам старой интеллигенции. Об этом свидетельствуют и общая атмосфера, и отдельные выступления самых известных «попутчиков» в 1934 году на 1-ом Съезде союза. Отныне членство Союза обеспечивало всем советским писателям, независимо от их принадлежности к партии, привилегированное — и материально и морально, с точки зрения их социального престижа — положение в советском обществе. Взамен от них требовалось как будто очень мало: присоединение к «платформе» Союза, требующего с них, в качестве «инженеров человеческих душ» (по знаменитому определению Сталина), участия в воспитании народа в духе социализма, а также принятия «творческого метода» социалистического реализма.

В действительности же принятием этой платформы, писатели — члены Союза — признавали над собою руководство Партии, о чем им в 1946 году и напомнил Жданов. После смерти своего первого председателя Горького Союз писателей оказался фактически подчинен Центральному комитету и стал в его руках органом руководства литературой, которая на двадцать лет превратилась, по выражению Пастернака, в литературу «панталонную», то есть государственную. Но то привилегированное положение, которое государство создало для литературы с расчетом включить ее в систему тоталитарной власти и таким образом употребить ее для своих целей, со временем должно было обратиться против него. Пример Пастернака туг тем более показателен, что он принадлежал к тем попутчикам, на которых и были рассчитана роспуск РАППа и создание Союза писателей. Правда, его выступление на Съезде как бы ненароком указывает на ловушку, подстерегающую писателей: «При шромном тепле, — говорит он, — которым окружает нас народ и государство, слишком велика опасность стать социалистическими сановниками». Но несмотря на это предупреждение, сама его речь и даже само его присутствие на трибуне означали, конечно же, взаимное признание поэта и социалистического государства.

Отсюда взрывчатая сила, которую приобретают двадцать лет спустя создание и публикация «Доктора Живаго». Первый замысел романа относится еще ко времени основания Союза писателей, и отрывки, опубликованные в конце тридцатых годов, показывают, насколько этот ранний замысел создавался еще по принципам советской литературы тех лет. Но памятна сенсация, произведенная в 1957 году публикацией на Западе романа в окончательной его форме, сложившейся уже после войны, в атмосфере внутреннего освобождения от казенной лжи. И недавно обнародованные документы показывают, какие волнения на самом верху государства вызвало в 1958 году решение о присуждении Пастернаку Нобелевской премии. А ведь политическое значение_романа не столько в самом его содержании, сколько в том, что на фоне государственной литературы уже само по себе свободное, независимое размышление о революции и о судьбе России, звучало как вызов тоталитарному государству.

В 1957 году «Доктор Живаго» — только первый и пока единственный и небывалый (что отчасти объясняет — если не извиняет — участие некоторых честных, но в ужасе отшатнувшихся от святотатца, писателей в травле поэта) случай «возмездия литературы». Но такие случаи отныне умножатся. Достаточно вспомнить о поэтическом ренессансе 60-х годов, постоянно расшатывавшем рамки официальной литературы и — в творчестве Бродского, — дошедшем до их полного игнорирования; достаточно вспомнить подпольные фантастические и сатирические повести Синявского и Даниэля, утверждавшие взамен изолгавшегося социалистического реализма более подходящую для советской действительности эстетику фантастического реализма; и, наконец, творчество Солженицына, как бы даже принимавшее эстетику социалистического реализма (по мысли такого знатока, как Лукач), но для того, чтобы вернее подорвать ту политическую систему, которая на нее опиралась.

Во всех этих случаях литературные произведения становятся политическим фактом не в силу своего политического содержания, которое далеко не всегда налицо, а потому, что само существование независимой литературы, руководимой эстетической и моральной потребностью, а не государственной и партийной волей, расшатывает систему, включающую литературу в структуру власти. Иными словами, сам советский строй, в своем стремлении подчинить себе литературу и превратить ее в орудие власти, дал ей средства подорвать его основы, еще раз показывая, по словам Пастернака, «как обманывает искусство своего заказчика». Поэтому-то мы и вправе утверждать, что истоки советского диссидентства носят во многом именно литературный характер.

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Tags: Мишель Окутюрье, Пастернак, СССР, диссиденты, литература
Subscribe

Posts from This Journal “диссиденты” Tag

promo philologist june 19, 15:59 3
Buy for 100 tokens
С разрешения издательства "Кучково поле" публикую фрагмент из книги: Берхгольц Ф.В. Дневник камер-юнкера Фридриха Вильгельма Берхгольца. 1721–1726 / вступ. ст. И.В. Курукина; коммент. К.А. Залесского, В.Е. Климанова, И.В. Курукина. — М.: Кучково поле; Ретроспектива, 2018.…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment