Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Category:

Жорж Нива. "Нужно ли плакать по диссидентству?" (1996)

Жорж Нива (род. 1935) — французский историк литературы, славист, профессор Женевского университета (1972—2000), Академик Европейской академии (Лондон), почетный профессор многих европейских университетов, президент Международных Женевских Встреч, на которые ежегодно собираются писатели, историки, философы, деятели культуры.

Ниже размещен доклад Жоржа Нива, сделанный им на первых Чтениях памяти Владимира Максимова — «От диссидентства — к демократии», которые состоялись в Париже 24—25 марта 1996 года. Здесь текст приводится по изданию: "Континент", 1996. №88.



Georges Nivat, traducteur en francais d'Alexandre Soljenitsine. Esery, aout 2008. Copyright:Francois Wavre/Rezo

НУЖНО ЛИ ПЛАКАТЬ ПО ДИССИДЕНТСТВУ?

Почти десять лет тому назад, в 1987 году, на Международных Женевских Встречах феномен диссидентства обсуждался в связи с более широкой проблемой — нормы и отступления от нормы. Имелась в виду, конечно, норма социологическая, норма поведения, на которой зиждется любой общественный порядок и нарушители которой отвергаются обществом, отбрасываются за его рамки как отщепенцы. Таким отщепенцем может быть, например, сумасшедший. Или диссидент. Но установить границу между ними бывает весьма затруднительно, пока история сама не решит, где была норма, а кто был ее нарушителем. Или, как говорил Л.Н. Толстой, — «кто сумасшедший». В этой связи я напомнил в своем тогдашнем докладе о той классификации культур, обществ, религий, которую дает в своей книге «Два источника морали и религии» знаменитый французский философ Анри Бергсон. Он отличает здесь два основных типа.

Первый — это «замкнутые общества», выработавшие некую общественную и политическую модель стабильности, которая выступает как нечто неопровержимое, прочно зафиксированное, квазивечное. Великие империи и великие религии тяготеют именно к такой модели стабильности. Евгений Замятин, когда он писал свою притчу-роман «Мы», определял внутреннюю природу этого феномена как стремление к энтропии. Тридцать лет спустя Жан-Поль Сартр говорил о «практико-инертном»: любая революция обречена вписаться в конце концов в эту категорию. И действительно: антропологи давно изучили и описали стремление общества к иерархизации и неподвижности. Недаром и все утописты в качестве своих утопических «образцов» всегда предлагали и придумывали модели совершенно закрытых обществ — Платон в «Законах», Мор в «Утопии», Замятин в «Мы». Именно здесь берет начало мечта об «обществе-острове», защищенном от хаоса окружающего мира своей «островностью», — равно как и идея общества-крепости, укрывающегося от того же хаоса за валом или стеной (как Китай за Великой Китайской Стеной).

Анри Бергсон применяет тот же критерий «замкнутости—открытости» и к человеческим душам. Есть, считает он, души замкнутые и души открытые. А между ними — души открывающиеся. Бергсон особенно интересуется именно этой стадией состояния как человеческих душ, так и обществ — промежуточной между неподвижной стабильностью и динамичной открытостью. Как и почему замкнутые общества неожиданно растрескиваются и вдруг открываются? Он приводит в пример библейских пророков — Иезекииля, Исайю. Почему пророк в ситуации полной замкнутости провидит еще никем не ощущаемое растрескивание, будущую динамику? Советское общество с его как будто бы окончательной стабильностью было типичной замкнутой системой — можно было подумать, что установилось некое поистине тысячелетнее царство. Так называемый период ЗАСТОЯ очень даже заслужил свое название. И именно этот брежневский «застойный» период и обрел своего иронического амбивалентного певца в лице логика-сатирика Александра Зиновьева.

«Зияющие высоты» показывают нам систему, тяготеющую к полной энтропии. Совершается начатое еще при Хозяине «стирание границ» между городом и деревней, между физическим и умственным трудом, между мужчиной и женщиной, между вчера и завтра, между настоящим и будущим. Установление полного «изма», как пишет сатирик, окончательно отменяет все границы, исключает любой риск появления «нового» в истории — вообще отменяет историю. Остается одна социология — законы «крысария». "Полная замкнутость такого общества объясняется «атараксией» (или «апатией») человека. Зиновьевский Ибанск — это и есть, так сказать, абсолютное состояние «атараксии». А потому справедливо сказать и то, что Ибанск — это осуществленная «утопия у власти» (как назвали свою книгу об истории СССР М. Геллер и А. Некрич), — даже если эта утопия не похожа на обычные утопии XVIII и XIX веков, которые не только не были «у власти», но воспринимались как просто «романы».

В 1987 г. в Женеве, я развивал мысль, что диссиденты «открыли» советское общество, коща это общество было не просто наглухо закрытым, но выглядело таким, что и вообще никогда не откроется. Диссиденты придумали будущее для советского общества, коща оно не имело другого будущего, кроме ритуальных обрядов революционных поминок и партийных съездов и конференций. Диссиденты предсказали ему будущее диагнозом Сахарова и Солженицына, гласившим, что советское общество — общество больное, из чего вытекал и их прогноз: болезни этой скоро должен прийти конец — то есть выздоровление. С падением коммунизма диссидентство потеряло свое значение и исчезло как явление. Остались люди — бывшие диссиденты с трудной личной проблемой: как им дальше существовать и действовать между их западным убежищем и новым — «открытым» — полем истории в России. Отсюда понятно, что неизбежно должна была появиться у них — если не у всех, то у многих — парадоксальная тоска по той системе замкнутости, которая породила их и поручила им — косвенным образом — задание пророчества. Разумеется, далеко не все диссиденты поддались этому искушению, но, судя по всему, многие действительно испытали его воздействие.

Александр Зиновьев — самый яркий пример эволюции, совершившейся под этим воздействием. Автор «Катастройки» и «Конца русского эксперимента» ностальгически скорбит о том; что «после 1985 года русский эксперимент закончился». Автор «Зияющих высот» никак не хочет признать и принять переход от замкнутого к открытому обществу. Мало-помалу, из книги в книгу становится все виднее и ощутимее, что он не только тоскует по «русскому эксперименту», то есть по «замкнутой» системе, но вменяет Западу в величайший грех разжигание холодной войны и уничтожение коммунистической империи. Такого рода тоска по болезни приняла ныне в России поистине грандиозные размеры, и Зиновьев — лишь один из сильнейших выразителей этой тоски. С 1985 года, то есть с перестройки, все большим и большим количеством людей процесс разрушения полностью осуждается.

Конечно, отказ от «открытости» — позиция крайняя. Но ведь недаром и покойный Владимир Максимов порою клонился в эту сторону и не раз проклинал агентов разложения былой социальной цельности. В ситуации, обрисованной выше, неожиданные как будто бы сближения между еще недавно яростно враждовавшими друг с другом диссидентами просто не могли не произойти — они естественны. И потому Белов и Синявский, Распутин и Максимов стали печататься на страницах одних и тех, же органов печати, что раньше было просто немыслимо. Здесь можно заметить, что многие из диссидентов оказались, таким образом, как бы в роли того ученика чародея, которому так и не была открыта тайна власти над последствиями своих поступков. Ведь они-то боролись за открытие границ, за отмену «замкнутой» системы! И дали при этом России и всему миру действительно яркий пример личного мужества в борьбе с тоталитаризмом. И вот теперь в речах многих из них звучит горькая нота — разве мы этого хотели, разве за это боролись? Владимир Буковский выразил недавно свое отвращение к плодам своей же — и своих единомышленников — деятельности следующим парадоксальным решением: стать диссидентом в Англии путем отказа от уплаты налогов, раз Запад по-прежнему помогает тирании в России...

Я вспоминаю в связи с этим конференцию о будущем России, организованную в былые времена Владимиром Максимовым. Обсуждали даже, помнится, будущую конституцию посткоммунистической России. Конечно, в этом была и доля вполне извинительной наивности. Будущее всегда более открыто, чем думают. Но в основе, мне кажется, лежало куда более глубокое непонимание всей важности такой фундаментальной для истории философии категории, как категория «риска». Не учитывалось, что открытое общество подвержено «риску» по самой своей природе — именно потому, что оно не ограждено, не замкнуто. И это не случайно: утописты и антиутописты не выносят идею «риска». Тем более те, что были воспитаны в «замкнутом» обществе и привыкли мыслить характерными для такого общества категориями. Потому-то странным образом даже мертвое учение о диалектике лишь усиливало ненависть к открытости. И живой процесс развития открытости в России иные вчерашние диссиденты сумели воспринять лишь как сугубо насильственный процесс так называемой «западнизации», увидев в нем «заговор» против страны. В большевистской историографии «заговор», как известно, одна из важнейших категорий. Тем парадоксальнее (на первый взгляд), что как раньше латышские стрелки «объясняли» русскую революцию, так и нынешние экс-диссидентские интерпретации истории по-прежнему никак не могут обойтись без все тех же универсальных категорий «насилия» и «заговора».

Этой странной эволюции помогло, конечно, отсутствие — или, по крайней мере, острая нехватка — живого ощущения живой российской реальности. Алэн Безансон сумел даже выдвинуть тезис, будто советской реальности вообще не было — не было общества, не было экономики, все было вымыслом, фикцией. И доля правды в этом парадоксальном, на первый взгляд, утверждении, несомненно, имелась. Ни о какой другой стране, экономике, обществе не знали так мало. Рассуждали всегда обо всем этом исключительно масштабно, без всякой конкретизации и дифференциации. А когда это закрытое общество чуть-чуть, наконец, приоткрылось, реальность стала еще менее видна. Литература заменила собою все: статистику, опросы, мораль — все, что на Западе служит инструментом восприятия многоликой социальной реальности. Действительно новое состояло в том, что понятие будущего потеряло свою марксистскую псевдонаучность, свою мертвую ритуальность и приобрело грозную неопределенность. Но на месте старых химер появились новые — такие, как «западнизация», «геноцид нации» и т.п. Надо было срочно приступать, например, к разработке новых и разных систем здравоохранения, но идея «геноцида» была куда удобнее — она отменяла всякую личную ответственность за происходящее. Удивительно, но, похоже, сама идея открытого — «неуверенного» — будущего просто невыносима для значительной части общественного мнения в России. И что еще удивительнее — невыносима и для многих бывших диссидентов, хотя сами они во времена тоталитаризма выдерживали огромное давление государства и максимальную дозу неизвестности в отношении собственного будущего.

Трудно объяснить этот феномен. Может быть, дело в том, что диссидент выработал в себе в противовес государственному давлению очень развитое начало личного «я», утвердился в своем «эго», и последующая потеря статуса пророка оказалась для него слишком трудным переживанием? Вообще, как мне кажется, проблема эта касается всей интеллигенции — и даже самого понятия интеллигенции. В некотором смысле золотым временем для интеллигенции был период перестройки, царствование седьмого генсека. Интеллигент выступал повсюду и выдавал свое мнение обо всем. А сегодня в России, как это было в свое время и во всех западных (то есть свободных) странах, начался процесс дифференциации. В России есть теперь политики, моралисты, экономисты, социологи, специалисты по опросам, и заниматься всеми этими предметами сразу стало очень трудно. Западный «интеллигент» (если только это понятие применимо в таких странах, как Англия, Германия, Швейцария и т.п.) или смирился со своим нынешним «сниженным» статусом, или проклинает все (как швейцарский драматург Дюрренмат). И тогда общество любуется его проклятиями эстетически, но политически не принимает его всерьез.

Тот факт, что в недрах российского общества жив и сохранился в старших возрастных слоях населения бывший «советский человек», вовсе не означает, что капитальное событие «открывания» страны потеряло свое капитальное значение. Оно его имеет и будет иметь, каковы бы ни были результаты выборов в июне. Бывший советский человек, «гомо советикус», вынужден сегодня действовать и мыслить в совсем других условиях, чем раньше. Будущее неопределенно, это мучительно для него, но эта ситуация его меняет. Совершенно ясно, конечно, что победа коммунистов изменит динамику «открывания». Но вряд ли отменит его. Сколько раз Россия вещала о своем будущем! «У России нет прошедшего; она вся в настоящем и будущем», — писал Лермонтов. Сказывается и сказка: сиднем сидел двадцать лет и спал крепко Еруслан Лазаревич, но на двадцать первом году проснулся, наконец, от тяжкого сна — и встал, и пошел, и встретил тридцать семь королей и семьдесят богатырей, и побил их всех, и сел над ними царствовать... Такова, де, и Россия. Сегодня такое самозаговаривание себя прекрасным будущим (естественно, мифическим, сказочным) уже не годится. Никаких семьдесят богатырей Еруслан не побьет. И будущее России, между прочим, должно учесть и прошлое — в том числе и советское прошлое. Реставрация в чистом виде невозможна, но серьезно учитывать «советского человека» некоторое количество лет еще придется.

Гоголь правильно задавал вопрос: «Зачем же ни Франция, ни Англия, ни Германия не заражены этим поветрием и не пророчествуют о себе, а пророчествует одна Россия?» Правильно задавал, но неправильно отвечал: «Затем, что сильнее других слышит Божью руку на всем, что ни сбывается в ней, и чует приближение иного царствия». Опасность такого ответа очевидна, хотя, по-видимому, он еще не изжил себя. Пророки нужны во время войны, бедствий и сильных «трусов». Как ни трудно положение России сегодня, ей пророки больше не нужны, а нужны «плюралисты» и реальные деятели. Пришла пора не пророчествовать, а работать. Диссидентство при плюрализме невозможно, хотя эго никак не отменяет и не преуменьшает его значение в истории и в эволюции России. Остаются и сегодня верными слова, сказанные Владимиром Буковским в 1987 году в Женеве: «Мы были нормой, они были нарушителями нормы». Восстановлена ли «норма» в нынешней России? Я склонен думать: в одном — да, восстановлена. Будущее этой страны сегодня — открыто.

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Tags: Александр Зиновьев, Жорж Нива, Россия, диссиденты
Subscribe

Posts from This Journal “диссиденты” Tag

promo philologist октябрь 15, 15:20 14
Buy for 100 tokens
Дорогие друзья! Меня номинировали на профессиональную гуманитарную и книгоиздательскую премию "Книжный червь". На сайте издательства "Вита Нова" сейчас открыто онлайн-голосование на приз читательских симпатий премии. Если вы хотите, то можете меня там поддержать:…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments