Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Categories:

Алесь Адамович: "Многим писателям было противно в их соцреалистистическом стойле"

Александр (Алесь) Михайлович Адамович (1927-1994) — белорусский советский писатель, сценарист и литературовед, критик. Доктор филологических наук (1962), профессор (1971), член-корреспондент АН БССР (1980). Ниже размещена первая часть интервью Алеся Адамовича "Какая неволя слаще..." 1989 года. Текст приводится по изданию: Фомин В. Кино и власть. Советское кино 1965-1985 гг. Документы, свидетельства, размышления. - М.: Матерник, 1996.



АЛЕСЬ АДАМОВИЧ: «КАКАЯ НЕВОЛЯ СЛАЩЕ...»

- Как складывались ваши отношения с кино?

- У меня всю жизнь отношение с кино было несколько испытательное: а что если еще раз попробовать войти - изменилось там что-либо? И снова попытка и опять расставание с ним, всякий раз, казалось, навсегда. И так вот несколько раз побыл сценаристом и соучастником в работе над тремя художественными и пятью документальными фильмами. Значит, что-то снова и снова притягивало. Но с такой же силой и отталкивало. Когда я делил с Элемом Климовым нелегкую судьбу в чуть ли не десятилетней истории с фильмом «Убейте Гитлера» («Иди и смотри»), все-таки мое положение всегда было предпочтительнее, а потому я испытывал всегдашнее чувство вины перед режиссером.

Чувство, видимо, сродни тому, о котором писал К. Симонов, говоря о своих журналистских наездах на передовую: да, и он бывал под огнем, да, и ему доставалось, могли убить, ранить. Но он, корреспондент, мог сидеть в окопе, а мог и уйти, уехать в тыл, тогда как солдаты и командиры на передовой этого не могли. И это совершенно разное самочувствие - не то ли самое и у нас было: у литератора и режиссера. Режиссер был в полной зависимости от тех, кто в ЦК и в Госкино осуществляли диктатуру чиновничьего своеволия над «самым важным из искусств». Как однажды признавался Борис Павленок своему соавтору в Минске: «Мне так легко, понимаешь, так легко жить!..» Еще бы не легко - они парили, просто-таки парили над головами режиссеров на своих тяжеленных кабинетных столах-гробах.

Многим писателям было противно в их соцреалистистическом стойле, и над ними парили все эти Шауро, Демичевы, Антоновичи. И все-таки, ни Шауро и даже ни Суслов не выдавали мне (или отнимали) шариковую ручку, бумагу. (Как это делается в тюремной камере.) А у режиссера могли в любой момент отнять - их орудия творчества. (Именно как в камере тюремной.) И отнимали. Часто «на самым интересном месте». Помню, когда закрыли, прямо накануне первых съемок, фильм «Убейте Гитлера», и Элем Германович на минуту остался со мной наедине в поезде Минск-Москва, вдруг сказал (он, всегда такой замкнуто-сдержанный): «Не знаю, будет ли еще такое. Я ведь чувствую: сейчас я на самом пике своих возможностей. И вот...» И вот: крах многолетних усилий, напряжения, горения, и как результат - тяжелая болезнь.

Может быть, в этом же поезде ехали и Павленок, Даль Орлов, стараниями которых Система очередной раз расправилась с Художником - вот у них, уверен, на душе было «легко». Но должен признаться, что и мне не было так плохо, как режиссеру. Я мог тут же свернуть к литературе и уже на этой стезе пытаться обонги- объехатъ своих литературных «Павленков-Орловых». Режиссеру же перекрывали сразу все пути. Если кому я и мог в те времена поклониться за их муки, куда горше наших, писательских, так это талантливым, а потому обреченным на долголетнее безмолвие режиссерам, с которыми был так или иначе знаком: кроме Климова, близко причастился судьбе Ларисы Шепитько. И слегка - судьбе Андрея Тарковского.

Дело в том, что первый разговор об экранизации «Хатынской повести» был с Тарковским. Я сам своих вещей никогда не предлагал, тут как раз от него исходил интерес, уже не помню через кого дошло до меня. Мы встретились на Пушкинской площади спустя какое-то время, показался Тарковский мне очень угнетенно-нерадостным, хотя говорил об увлекшей его новой работе... но в театре (кажется, «Гамлет»). Чувствовалось: о кино говорить ему тяжело, больно.

Но можно сказать, что я в каком-то смысле профессионал, а не просто Калика-перехожий в кино: окончил даже сценарные курсы. Когда напечатаны были мои первые романы «Война под крышами» и «Сыновья уходят в бой», мне предложили их экранизировать. Работал я с Туровым, режиссер он талантливый, интуитивный, но большой радости эта работа не доставила мне. Во-первых, я тогда был под постоянным прессом «партии родной» и государства после истории с Синявским и Даниэлем, когда отказался подписать письмо против них. Первоначально я даже не осознавал, какие задействованы против меня мощные организации и силы. Казалось, мы с режиссером близки к результату, осталось сделать последний шаг, и вдруг убирают какую-то ступеньку, и мы проваливаемся куда-то.

Я чувствовал свою вину перед Туровым, уже поняв, что он со мной намучился. Виктор Тимофеевич оказался в этой ситуации без вины виноватый: он заинтересовался моей книгой, поскольку сам был «родом из войны», но он тоже, видимо, не представлял, какие испытания его ждут с таким автором. Доходило до того, что садились какие-то функционеры из ЦК партии Белоруссии, вписывали (я участвовать в этом отказался, к концу ушел с постановки «Сыновья уходят в бой») чуть ли не целые эпизоды в фильм, чтобы «расширить масштабы действия».

А это в их понимании значило показать в фильме командование, партийное руководство. Уровень понимания ими кино был такой: однажды Туров (надо признаться, немножко выпивший) в отчаянии и злости сказал Станиславу Пилатовичу, который ведал тогда в ЦК идеологией: «А почему вы считаете, что ваше мнение самое главное?», тот стукнул по столу кулаком: «Потому, что нас поставили руководить!». Так вот этот Станислав Пилатович смотрит готовый, уже принятый Госкино фильм и вдруг говорит: «Слушайте, тут у вас в фильме комиссар кепку носит как-то по-анархистски. Так что подровняйте ему кепку». Вот с такими людьми нам приходилось иметь дело. И нахлебавшись с очередным фильмом, я решил, что никогда больше кино заниматься не буду.

- В Вашей «кинобиографии» есть один загадочный поступок: уже будучи доктором наук, Вы вдруг решили поступать на Высшие сценарные курсы. Что Вас к этому побудило?

- Я всю жизнь считал, что главное мое дело - литература, а все остальное должно быть этому подчинено. Но поскольку я человек не очень в себе уверенный, решил на всякий пожарный случай укрепить тыл и стать литературоведом, чтоб не быть совсем уж неудачником, чтобы была возможность по десять лет писать любую повесть (я и пишу каждую по десять лет). Защитил кандидатскую диссертацию, а затем, в 1962 году, и докторскую. Защитил и стало скучно. Я подумал: «Елки-палки, я уже ученый муж - доктор наук. Значит, все мое прежнее своеволие, свобода кончаются?» И когда мне на студии «Беларусьфильм» сказали: «Есть место на Высших сценарных курсах, но вы, конечно, не поедете?», я обрадовался: «Конечно, поеду!» Это был 62-й год.

Так я с докторской зарплаты перешел на студенческую стипендию, но это было радостное и счастливое время. Это были годы XX иXXII съездов партии, очнувшееся сознание общества и особенно молодого поколения рождало уверенность, что с нами того, что было, уже не проделают, что мы другие, что уже назад вы нас не повернете. Это чувство было и в моих однокурсниках, а они приехали со всех республик: Драч с Украины, братья Ибрагимбековы из Азербайджана, Бацджиев и Афиджанова из Киргизии, из Ленинграда Илья Авербах, Юрий Клепиков, москвич Фридрих Горенштейн. Это была очень интересная публика (я был среди них едва ли не самый старший). Меня поражало, что все ходили, никого не замечая, никем не интересуясь. Никто ни с кем не общался, каждый был сам по себе или в небольшой компании. Каждый сам себе Феллини, сам себе Антониони. Это длилось довольно долго, это все было, но была и общая реакция на просмотрах кинофильмов, когда, например, приходил Блейман.

Он приносил нам, скажем, «Трилогию о Максиме» и ничего не понимал: он показывал нам советскую патетическую киноклассику, а эта публика начинала хохотать в самых патетических местах, на самых хрестоматийных кадрах. Зал катался по полу от смеха. Все происходящее на экране воспринималось новым революционным (не только в гражданском, социальном смысле, но и в кинематографическом смысле) взглядом - антисталинским и одновременно «феллиниевско-антонио- ниевским». Весь этот хрестоматийный пафос, кроме смеха, ничего у нас не вызывал. На этом все объединялись. Нам казалось - 62-й, 63-й, 64-й год - страна идет ко все большему раскрепощению, что это необратимо, бесповоротно. К концу курсов мы стали тянуться друг к другу, как бы предчувствуя близкую общую судьбу.

Мы как раз подоспели под выпуск, когда убрали Хрущева, в результате все тридцать с лишним сценариев бьши зарублены Маклярским, директором курсов и комиссией, потому что все авторы слишком были детьми XX и ЮШ съездов, а время круто менялось. Нам объявили, что никто не получит дипломов, потому что ни один из сценариев (ну, может, прошли один-два, не помню) не соответствует требованиям социалистического реализма (тогда опять набрали силу эти слова: «социалистический реализм», «партийность», «народность»). Правда, потом дирекция испугалась, что их же разгонят. Тогда чохом все сценарии приняли, дипломы выдали - только уезжайте поскорее...

- Ваш старт в кино пришелся на «переломные» годы, когда страна поворачивала к неосталинизму, и в кино успешно крушили и топтали все, что дала «оттепель». Трудно было?

- Я вернулся в Минск, и тут началась работа с Туровым по дилогии «Партизаны». Это длилось много-много лет, потому что первый фильм мы кое-как сделали, тут же запретили нам ставить второй, потом второй все-таки стали делать, но из-за вмешательства в работу сверху я (как уже рассказывал) от работы над картиной отошел. Этот первый этап моей работы в кино был интересный - я познакомился с талантливыми людьми, очень своеобразными, у меня пробудилось к ним сочувствие, ибо я понимал, что этот род искусства в наших условиях обрекает их на неизбежную трагедию.

Я сейчас не помню, каким образом вышел на мою «Хатынскую повесть» Элем Климов. Климова я уже знал по его первым вещам, когда встретился с ним, я сразу ощутил масштаб этого человека, его внутреннюю силу, несгибаемость. А потому - обреченность на изнурительную войну с Системой. У меня, в отличие от некоторых прозаиков, взгляд простой. Если уж решился этим заниматься, надо целиком довериться таланту режиссера. Если, конечно, видишь в нем талант. Не веришь ему - не давай свою вещь, твое право, но если веришь - не стесняй его, а только помогай. Но я чувствовал, что если мне и удастся сделать что-нибудь в кино, то, наверное, этот фильм. Поэтому я отнесся к работе серьезно, тем более, когда увидел, что для Климова это больше, нежели очередная постановка, которую он может делать или не делать.

В этом меня окончательно убедили наши последующие встречи, разговоры с ним и Прибалтике, в Дубултах, потом когда мы работали над сценарием в Беловежской пуще. Там мы вышли с ним на сцену расстрела Гитлера - это стало нашим общим совместным замыслом. Это были те новые этажи, новые уровни темы, которые режиссеру обязательно надо найти, как я понял, чтобы иметь в картине что-то свое. Потому что, если он найдет собственную сердцевину всей вещи, тогда все остальное у него получится. А если ничего своего не внесет, тогда чаще всего ничего и не получается.

Мы готовы были приступить к картине, нам повезло, что был тогда Первым секретарем ЦК Белоруссии Машеров Петр Миронович. Ко мне он относился с немалой настороженностью: я уже потом понял, что многие мои неприятности на туровской картине, да и вообще в Минске после Москвы исходили от него. Это был своеобразный романтик сталинской системы, и он не забыл мне моего поведения в Москве. Первую новость в Минск о «неприятностях с Адамовичем» привез один автор производственных романов, белорусский. Его сосед по вагону потом рассказывал, что ночью Владимир Борисович вдруг подскакивал и плотоядно повторял: «Не подписа-ал!» Т.е. статью против Синявского не подписал - обо мне это. Ему казалось (и не ошибся), что теперь он может расплатиться за мои выпады против его производственных романов. После той моей истории с Синявским, университетской. Машеров приказал было меня в Минск не пускать.

Правда, до этого не дошло, но весь аппарат ЦК, зная его отношение ко мне, давил на меня как только мог. Это я испытывал на каждом шагу: вначале, после Москвы год не давали работы (вот те и доктор наук!), а потом любая моя деятельность - издание книги, выход фильма - наталкивалась на какую- то ватную стену, пробить ее было невозможно. Я все не догадывался, что за этим стоит Машеров, думал, что это цековская свора не дает мне жить. Был до того наивный, что когда «Сыновья уходят в бой» в очередной раз остановили, послал сценарий Машерову («как партизан партизану»), мол, если не надо, то и не надо, хрен с вами (смысл был такой), но вы, как партизан, сами почитайте и решите. Как ни странно (у Ма- шерова была все-таки сложная душа), он поддержал этот сценарий, хотя именно от него шло и препятствование.

Кто такой Машеров? Отца его в 37-м расстреляли, мать немцы в войну повесили, сам он был смелым партизаном, он не зря получил Героя. Был способен на глубокие переживания. Открылся для меня на просмотре картины Ларисы Шепитько. «Восхождение» в гришинской Москве явно было обречено. Решили действовать через Минск. Машеров всегда считал, что надо о партизанах сделать, наконец хорошую картину, и была надежда, что вот Климов, московский режиссер (он еще не знал его по- настоящему) с этим Адамовичем, который неприятностей столько принес, возможно, что и смогут.

Так вот мы решили спасать Ларисину картину через Машерова, кандидата в члены Политбюро. Происходило все в белорусском Госкино. Пришел Машеров, с ним вся его свита, смотрящая не столько на экран, сколько на то, как хозяин будет реагировать, я тоже смотрел больше на него, чем на экран, но по другой причине, как вы понимаете. Он пришел казенно-бодрый, сел, не очень представляя, что увидит. Думаю, он уже знал, что в Москве Гришин относится к картине резко отрицательно, и вступать с ним в конфликт вряд ли ему хотелось. Посмотрим, увидим, скажем. Но вот на какой-то минуте вижу: потекли у него слезы. Вот тогда я понял, что все в порядке, потому что это был, наверное, единственный член Политбюро (или там кандидат), который мог еще плакать. Когда вспыхнул в зале свет, зареванный Машеров бросился целовать Ларису: как же вы, такая молоденькая, как же вы могли?.. Так точно все прочувствовали, увидели, показали нас, партизан...

Теперь Машеров полюбил Климова еще больше и поверил, что наша картина получится. Он дал нам вертолет, полетели на Полесье, встретились с людьми, которые прошли через Хатынь (которых я когда-то с друзьями записывал). На Витебпшну, север республики, Машеров летел с нами. Побывали там, где он партизанил, показал нам железнодорожный мост, большой, взрывал со своей группой... Нам казалось, все - теперь впереди гладкая дорога, режим наибольшего благоприятствования. Мы ведь быстро привыкаем к хорошему, начинаем верить, что нам выпала удачная карта. Но мы не знали, что в той системе и кандидат в члены Политбюро Машеров тоже винтик. В этом очень скоро убедились. Сделали мы сценарий. А что такое Климов в это время был для чиновников московского кинокомитета?

Это человек, который сделал «Агонию», но «Агония» лежит на полке: Суслову и еще кому-то в фильме почудились крамольные намеки на их разложившуюся систему и их агонию. Все предыдущие его картины, с их точки зрения, тоже были сомнительными. Чтобы заставить Климова что-то переделывать в его фильмах (а что - они и сами порой не знали), должны были всегда иметь под рукой надломленного и просто голодного режиссера, готового по первому их указанию что-то в фильме менять. Чтобы они могли в очередной раз наверх доложить: мы вот тут дорабатываем. И вдруг режиссер нашел новую работу, и всем ясно, что ничего доделывать-переделывать он не будет. На два-три года он обеспечен новой работой, новыми заботами, у него новое увлечение. Конечно, это никак не устраивало Комитет.

- Они его там еще не домучали, в Комитете?

- Да, а тут он на три года вырвался - тем более под крышу Машерова, в Белоруссию. Началась тайная возня, чтобы эту крышу убрать. И какая же это была работа! Начинают какие-то отовсюду идти импульсы - с самой неожиданной стороны. Кстати, Джемма Фирсова, работавшая тогда в Госкино, сыграла в нашей истории некрасивую роль. Я до сих пор не могу понять: ей-то зачем это было? Сценарий, который уже был принят, передали на дополнительный отзыв каким-то генералам, которые отродясь не могли выговорить слова «экзистенциализм», в отзыве у них это слово повторялось не менее пяти раз. Экзистенциалисты, абстрактные гуманисты!.. И вот мы здание свое начинаем возводить, а фундамент уже подрыт, вот-вот провалится. А тут болезнь Машерова. Ему вырезали почку, он находился в больнице и, конечно, ему было не до нас. Правда, был еще Кузьмин Александр Трифонович, «секретарь по идеологии». Он там у них белой вороной в аппарате ЦК выглядел - фронтовик, летчик-штурман, инвалид первой группы - человек, который как-то по-особому уважительно относился к интеллигенции. Меня и Быкова, как мог, прикрывал.

И мой конфликт с Машеровым старался смягчить, помог напечатать книгу «Я из огненной деревни». На самом верху все были против нее, попытались настроить и Машерова: вот-де Адамович, Брыль и Колесник в своей документальной книге хотят представить белорусов этакими жертвами, а наш героический народ и т.д. И пошло-поехало. Кузьмин - мужик хитрый, умный, попросил: «Дайте мне кассету с записью рассказов людей, которых убивали, я в кабинете, когда он зайдет, включу». И включил, а там баба рассказывает, как их убивали, жгли детей их. Машерову, видно, это напомнило его мать, и он тут же сделался нашим союзником. Когда Машеров узнал, что фильм будет делаться по «Хатынской повести» и будут использованы материалы из «Огненной деревни», он поддержал замысел, хотя автором был подозрительный ему Адамович. Когда же он лег в больницу, пошла мощнейшая атака на Кузьмина, он потом честно признался: «В какой-то момент я дрогнул. Московская атака на уровне тамошнего ЦК - не шутка».

Говорили, что там был задействован и Кириленко (или кто там у Ермаша был покровитель?), приемная Брежнева... А Климов нашел уже и мальчика и девочку для нашего фильма, выбрал натуру, средства для постановки были выделены. Более того: Машеров дал 45 тысяч инвалютных рублей, и мы закупили киноаппаратуру, какой тогдав стране не было. В общем - все, казалось бы, в пользу фильма складывалось. И когда мы уже должны были впервые выехать на съемки, и Климов закопал где-то труп то ли коровы, то ли лошади: должна была сниматься сцена, где мальчик ищет винтовку и впервые натыкается на что-то странное, впервые ощущает всю жуть войны, смерти - через запах, гниль, через этот ужас... Вдруг накануне этого дня являются в Минск Борис Павленок и Даль Орлов.

Прошел шепот по белорусскому Госкино и студии, где тогда Войтович был директором, который тоже сьпрал в этой истории роль далеко не светлую, хотя больше по незнанию обстановки, чем по злой воле. Собрали нас у него в кабинете, и нас приветствовали улыбающийся Павленок и очень важный Даль Орлов. Очень значительный, очень серьезный ответственный товарищ Даль Орлов повел беседу: «Да, сценарий принят, но вот поступило тут заявление,., да, и у нас есть кое-какие замечания». А замечаний было двенадцать, один пункт убийственнее другого. Элем прочел их и сказал: «Из двенадцати я приму только один - уберем песню». Была у нас в фильме песня: «Убейте Гитлера везде, убейте Гитлера в себе». Это вызвало особенное возмущение партруководителя: «Что угодно, но чтобы я Гитлера в себе носил?!» Ну, что же, не будем вас обижать, убрали песню...

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Tags: Алесь Адамович, Климов, Лариса Шепитько, СССР, Тарковский, кино, цензура
Subscribe

Posts from This Journal “Алесь Адамович” Tag

promo philologist 13:42, Понедельник
Buy for 100 tokens
39-летний губернатор Новгородской области Андрей Никитин (возглавляет регион с февраля 2017 года), в отличие от своего предшественника Сергея Митина, известен открытостью в общении с журналистами и новгородскими общественниками. Он активно ведет аккаунты в социальных сетях и соглашается на…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments