Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Categories:

Феликс Нодель о 1970-х гг.: "Я знал, что Брежнев — ничтожество"

Феликс Абрамович Нодель, 1931 г. р. В 1970—1980-е годы преподавал в московских школах. Ниже размещен фрагмент его воспоминаний об эпохе Застоя в СССР. Текст приводится по изданию: Дубнова М., Дубнов А. Танки в Праге, Джоконда в Москве. Азарт и стыд семидесятых. — М.: Время, 2007.



Я в детстве хотел стать актером, даже занимался в театральной студии Центрального Дома пионеров. Со мной там занимались Лев Круглый, Игорь Кваша... Мы остались друзьями, и я после ходил на все их спектакли в «Современник»... В седьмом классе я так часто ходил в театр, что, бывало, по воскресеньям смотрел по три спектакля. И однажды в антракте я заснул, и проснулся посреди действия... Я настолько перегрузился, что спал на ходу, и однажды на улице Воровского врезался головой в почтовый ящик. Меня отправили к врачу, обнаружилось крайнее нервное истощение, и я две недели не ходил ни в театр, ни в школу. Знающие люди объяснили мне, что актером я быть не могу, «недостаточно владею аппаратом», а вот театровед из меня, может, и получится. И пошел бы учиться на театроведа, но в тот год били космополитов — и мне туда хода не было.

Меня нагло провалили при поступлении на филфак МГУ в 1949 году, и я на следующий год поступил в педагогический. При поступлении мне сказали: «В вашей автобиографии есть строчка: отца не знаю, ношу отчество матери. Этого не может быть. Кто-нибудь из семьи должен знать. Приведите того, кто знает». Я привел тетку, которая меня усыновила. Она объяснила, что отца репрессировали (видимо, чуть раньше 1937-го; в 1939-м взяли мать, но до этого они с отцом разошлись, и в моей метрике в графе «отец» был прочерк). Мне было сказано: «А теперь все это запишите своей рукой». После чего меня приняли. После окончания института я просился во Владивосток — у меня там были друзья. Но меня ждал Красноярск... Проработав год в Красноярске, я написал заместителю министра — и мне разрешили вернуться в Москву, отработав год вместо положенных трех.

После в Москве я год занимался репетиторством, потом — устроился преподавать в вечернюю школу, а через 10 лет уже работал в школе «с уклонами» на Пресне, где проработал до 1980 года. Когда мне было года 23, я попал в дом Виктора Ефимовича Ардова. Не помню, как и почему я оказался там. Но Ардов надо мной шефствовал, меня даже одно время рассматривали как возможного редактора его книги об эстраде... Там я познакомился с Алексеем Баталовым, правда, шапочно, с нынешним о. Михаилом... У Ардовых я дважды видел Ахматову, она оба раза приходила совершенно разъяренная тем, что с ней делают. Это было в начале пятидесятых... Я вел кружок, где ребята говорили о литературе, что хотели. Я всегда считал, что о литературе можно говорить все, что думаешь. Базаров — предшественник ленинцев? Хорошо, но если он кому не нравится, то — ради бога. Если кому не нравится Пушкин, а нравится то, что о нем написал Писарев — тоже ради бога.

Дети обращались к родителям: «А его не посадят?» А я просто читал ученикам Писарева о «Евгении Онегине», что Онегин — это «напомаженный Митрофанушка»... На меня писали доносы. Коллеги, родители. Я позже обо всем узнал. Писали, что я антисоветчик, что у меня ученики не тех любят: как они смеют не любить Базарова, а любить Печорина, и т. д. Однажды я выступал с докладом на рабочем совещании и не успел после него вернуться в свою школу рабочей молодежи, как у директора раздавался звонок: «Ты у него на уроках был? Сходи, наверняка антисоветчину порет. Вот только что у него в докладе было то-то и то-то». Но административных мер по поводу этих доносов не принималось. У меня был полуроман с молоденькой председательницей профкома в школе, она сказала: «Феликс, знаешь, что на тебя скопилось?» — и не передала дело дальше. Директор школы тоже был еврей и понимал, что многие нападки связаны с моей национальностью. К тому же он был тертый калач, и из самосохранения не стал бы поднимать лишний шум.

После выступления Хрущева в Манеже меня обступили мои ученики и начали приставать, согласен ли я с ним. Я какое-то время пытался не отвечать напрямую, но меня приперли, и я заорал: «Ну что вы хотите от меня? Да, я с ним не согласен!» Может, об этом тоже был донос... Тема моей диссертации была «Комплексное использование искусства при изучении литературы в средней школе». В основном это касалось театра и кино, меньше — живописи, музыки, телевидения. Мы ходили с учениками в театры, всегда туда, где было необычное прочтение. Для меня несомненно, что главное про жизнь сказано в литературе. Но если в литературе это заложено, но не всегда проявлено, то в пьесе или в инсценировке это все видно отчетливо. Мы на уроках обсуждали новые театральные трактовки Товстоногова, Эфроса, Любимова, и детям становилось очевидной актуальность классики.

В школе на Пресне были гуманитарный, химический и физико-математический классы, и с гуманитариями мы часто ездили в Ленинград. Я заранее посылал заявку, что, мол, гуманитарный класс и я — педагог, аспирант, работающий над такой-то темой, хотели бы посмотреть такие- то спектакли... То, что детки интересуются искусством, всегда производило впечатление. Нас приезжало человек пятьдесят, зимой — на шесть дней, летом — на десять. Жили в школе-интернате. И окрестности смотрели. А в завершение всегда шли в кафе «Север». Нас ошеломили «Горе от ума» и «Ревизор» в БДТ. Мы в январе 1966 года ездили в БДТ ради «Горя от ума», и попутно посмотрели «Три сестры» и утренний «Я, бабушка, Илико и Илларион». В антракте со мной за кулисы к Юрскому пошло «пятеро смелых». Я привез ему подборку сочинений о «Золотом теленке», других его ролях... А он рассказывал, как задумывал своего Чацкого, хотел в нем Пушкина воплотить. Пообещал прийти к нам в школу. На ребят он произвел сильное впечатление.

Однажды в Москву приезжал Николай Акимов, мы с ним поговорили, и он пообещал, что, когда я приеду с детьми в Ленинград, он рад будет с нами встретиться. И вот мы приехали — 50 человек — взяли билеты на спектакль, а потом решили пойти к Акимову: мол, приглашал же... Но мы пришли не вовремя: у него сидел Радзинский... Акимов вышел к нам разъяренный: «Как вы могли не предупредить!..» Но я его обезоружил гениальной фразой: «Николай Павлович, но причем туг ребята? Ну я виноват, я не подумал, но причем тут ребята?..» Акимов махнул рукой: «А, ладно, пойдемте!» — и час нас водил, показывал, рассказывал. Не знаю, ждал ли Радзинский все это время, или Акимов скомкал их разговор из- за нашего визита... В 70-е меня с учениками приглашали на просмотры и обсуждения на «Союзмультфильм». Я был знаком с Андреем Хржановским, видел многие его вещи, в том числе и запрещенную «Стеклянную гармонику». Раза два общались с Норштейном. Детки очень рвались на такие просмотры.

У нас на Пресне была вторая смена, и утром мы часто ходили на репетиции в театр, а вечером к нам приходили искусствоведы, художники, актеры. И никого из ребят не нужно было «загонять» на эти встречи, всем было очень интересно. К нам приходили Александр Свободин, Александр Кутепов, актер театра Советской армии, многие другие. Рассказывали, как создается спектакль. Приглашали к себе в театры, звали за кулисы. Помню, как мы смотрели «Вишневый сад» в театре Советской армии, и Кутепов, стоя в правой кулисе, разгримировываясь, торопился и рассказывал детям о спектакле, о репетициях... Дети с удовольствием ходили в театры, в кино. Может, потом не все писали рецензии — это не было обязаловкой. Но ходили все.

В конце семидесятых Алла Кигель, дочь известного театрального художника, работала в МТЮЗе и готовила «Героя нашего времени» по своей инсценировке. Она для работы брала у меня статью Виноградова. И пригласила нас на ночную генералку. И вот ребята из Бибирево едут поздним вечером в МТЮЗ, сидят там до полуночи, родители волнуются... И правильно, что ездили. Премьеры не было — спектакль закрыли. Мы смотрели «Разгром» в театре Маяковского с Джигарханяном, смотрели на гастролях БДТ «Мещан», «Сколько лет, сколько зим» с Лавровым и Юрским, видели с учениками «Петербургские сновидения» в театре Моссовета по «Преступлению и наказанию».

Я давал детям и современную литературу, но не самиздат — это было невозможно. Но Бабеля рекомендовал (когда его уже начали печатать). Я говорил: «Посмотрите, как люди бездуховны...» Один год пытался вводить Артема Веселого. Мы читали «Закон вечности» Нодара Думбадзе, «Свет далекой звезды» Маковского. «Как закалялась сталь» давал через фильм и через то, как о романе и его истории писал Лев Аннинский. «И это все о нем» В. Липатова затрагивал кактелефильм и рекомендовал книгу. «Малую землю» мы не проходили — этого не было в программе, было лишь рекомендовано. Но сам я читал, разумеется.

НЕ ВЫХОДИТЬ ЗА РАМКИ

Я знал, что Брежнев — ничтожество. Но когда мне говорили в редакции журнала «Народное образование», что моя статья не пойдет без цитат из Брежнева, — я их вставлял и при этом не испытывал никакого внутреннего раздвоения. Когда Брежнева только назначили, моя тетка, жена расстрелянного, бывшая ссыльная, сказала: «Ну что, обыкновенный человек — его назначили, будет работать». Никто не ждал, что во главе государства должен быть обязательно выдающийся человек. К высылке Солженицына я отнесся плохо, хотя не помню, говорил ли я об этом кому-нибудь. А когда сослали Сахарова, то возникало желание узнать, что случилось на самом деле. Я не очень верил газетам и начал искать, кто мне может рассказать. И кажется, узнал раньше, чем начали открыто об этом говорить.

О Чехословакии тоже узнал сильно позже, «задним числом». Вообще о многом узнавалось «задним числом». Я никогда не имел оснований считать себя диссидентом. Я даже «голосов» не слушал до 1991 года. У меня семь человек в роду пострадали, и я старался по возможности не выходить за рамки. Хотя меня вовсю ущемляли... Я еще с детства знал, что мной и группой моих товарищей с девятого класса интересуется КГБ. Нас поодиночке вызывали, допрашивали. Когда я говорил на допросах в КГБ слово «соотечественник», их это бесило. Они кричали: «Отечество у нас одно!» — а все вокруг мне доказывало, что нет. Мы не принимали Сталина, но долгое время жили иллюзией, что Сталин нарушил ленинские нормы. Что были ленинские нормы. Нам казалось, что коммунизм возможен.

В партию меня не пустили, хотя я пытался в начале 60-х. Мне с глазу на глаз сказали, что «с биографией вашего отца нечего и думать», а на людях ответили, что в школе рабочей молодежи у вас был отсев, и из трех положенных лет вы в деревне только год проработали. А что касается чувства национальной гордости... Возник некоторый эмоциональный подъем, когда Гагарин полетел. И все. Высоцкого я почти не знал. Сосед по дому на Пресне летом целыми днями крутил Высоцкого на полную катушку, в полный голос, и это создавало дискомфорт. А на сцене я видел его только в двух ролях: Гамлета и Галилея. До этого я уже видел Рецептера в роли Гамлета, Козакова, мне было с чем сравнивать. Но в некоторых сценах Гамлет Высоцкого был именно таким, каким, как я представлял, и должен быть Гамлет. Таганка на меня не производила потрясающего впечатления никогда, кроме, пожалуй, спектакля «А зори здесь тихие»... Моими театральными кумирами были Иван Николаевич Берсенев в Ленкоме и Александр Борисов в Александринке.

Я ДАЖЕ НЕ ВСЕХ ЛЕНИНЫХ ВИДЕЛ...

На «ленинские» спектакли, по-моему, я не водил детей — на них было трудно попасть. Я даже не всех Лениных видел. Кирилла Лаврова видел («Перечитывая заново»), а Калягина — нет. Но ни один из исполнителей мне не нравился: у Кирилла было внешнее сходство, но совершенная внутренняя пустота. Он гораздо лучше был в роли Молчалина или Городничего...

КНИГИ

У меня были скромные жилищные возможности: коммуналка, этажерка. Поэтому книги я покупал редко, и дома держал только те, что входили в программу или те, которые нужны мне были для работы. Но я покупал книги по театру, по искусству. В самиздате читал «Собачье сердце», «Крохотки» Солженицына, стихи из романа «Доктор Живаго» Пастернака. А «ГУЛАГ»... Хотите начистоту? Третий том я до сих пор не прочел. Первые два тома прочел. И уже лет восемь читаю ученикам начало — механику ареста. Сильными впечатлениями были журнал «Новый мир», фильм «Земляничная поляна» Бергмана, «Восемь с половиной» Феллини, картины Алова и Наумова, «Иваново детство» Тарковского. Мы поклонялись Берсеневу, Товстоногову, Эфросу. Я ходил на все, что производило впечатление разорвавшейся бомбы. В этом был азарт — пойти на то, о чем спорят. И составить собственное мнение.

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Tags: Брежнев, Высоцкий, Застой, СССР, доносительство
Subscribe

Posts from This Journal “Застой” Tag

promo philologist december 1, 02:08 1
Buy for 100 tokens
Робин Гуд / Изд. подг. В.С. Сергеева. Пер. Н.С. Гумилева, С.Я. Маршака, Г.В. Иванова, Г.В. Адамовича и др. — М.: Наука; Ладомир, 2018. — 888 с. (Литературные памятники). Желающие приобрести это издание могут обратиться непосредственно в издательство. Контакты издательства:…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 16 comments