Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Categories:

Алексей Герман: "Всякий художник должен ощущать себя лидером, идущим чуть-чуть впереди эпохи"

Алексей Юрьевич Герман (1938-2013) — советский и российский кинорежиссёр, сценарист, актёр и продюсер; народный артист Российской Федерации (1994). Обладал характерной, близкой к документальной манерой чёрно-белой съёмки художественных фильмов. Ниже размещена первая часть его беседы с Л. Закржевской, состоявшейся в 1989 году. Текст приводится по изданию: Фомин В. Кино и власть. Советское кино 1965-1985 гг. Документы, свидетельства, размышления. - М.: Матерник, 1996.



АЛЕКСЕЙ ГЕРМАН: «Я МЕЧТАЛ О ЧЕТВЕРТОЙ КАТЕГОРИИ...»

- Пожалуй, никло не вышел из лет застоя без серьезных травм и потерь...

- Ну, прежде всего, о серьезных травмах и потерях. Я убежден, что художнику, который старается что-то такое свое реализовать, худо всегда. И ситуация с ним напоминает ситуацию с евреем, который пришел в ОВИР и никак не может выбрать страну, куда уехать. И тогда начальник ОВИР предлагает ему взять глобус, выйти в другую комнату и там эту страну отыскать. Он приходит через несколько часов, весь в поту, и говорит: «Гражданин начальник, у вас нет другого глобуса?» Я думаю, людям честным и независимым, настоящим художникам, худо повсюду, всегда. Умелым, ловким, умеющим бороться - там за рынок, здесь за идеологию - в общем повсюду не так плохо. У них там богаче. Поэтому, стало быть, свобода не обязательно пропорциональна счастью, а возможность творить не обязательно сразу дает, как видим сейчас, замечательные результаты.

Надо признать, что люди, руководившие нами в искусстве, хотя и были жабы, но были люди очень неглупые. Если взять их формулировки, допустим, по поводу меня, то они очень точные. Вот, например, когда меня «разрешали» (а я был «разрешен», надо вам сказать, еще до V съезда кинематографистов, потому что происходили перемены в государстве, какое-то пошло насыщение общества кислородом, где-то в какой-то кочегарке был открыт какой-то клапан), так вот, когда стали выпускать мои картины (сначала «Лапшина», а потом через небольшую паузу, «Проверку на дорогах», тогда она называлась «Операция с "Новым годом"»), то одна из формулировок была такая: его можно выпустить, он не лидер. Я это знаю. Я, действительно, не лидер. То есть я могу возглавлять труппу, я могу возглавлять какие-нибудь движения, но в принципе, я не лидер. Во мне нет стремления к лидерству, к руководству, к сигналу «Делай, как я!». Возглавить общественную организацию, выйти с флажком - во мне этого нет! И это начальники точно про меня знали. Значит, люди были явно не глупые.

Или такая формулировка: в одном из публичных выступлений П.Н. Демичев заявил, что в Ленинграде, словно в пику фильму «Освобождение», сделан фильм «Проверка на дорогах». Сказал очень точно: фильм и был сделан в пику «Освобождению»! Так что повторяю, люди это были вполне неглупые. Вспоминается анекдотическая, но вполне документальная фраза одного еврея, которого исключали из партии в 43-м году, и он произнес при этом: «Товарищи, такие, как я, нам не нужны». Понимаете? Такие, как я, им были не нужны, я был досадная помеха... В принципе, меня бы стерли в порошок, если бы не два обстоятельства. Во-первых, я был сын известного писателя. Висела мемориальная доска. Писатель был советским, партийным, крупным: фамилия. Что делать? Во-вторых, за меня заступались крупные люди. Был шум. Поэтому со мной пронесло.

Но, в принципе, формулировки были правильные. Почему я сейчас никак не могу что-то сделать? Почему я не могу написать сценария? Одни говорят: оттого, что я трушу сейчас соревноваться с молодыми... Нет! Я не трушу соревноваться с молодыми, притом, что появились действительно интересные, сильные ребята. Но я не вижу такого человека, который сделает то же самое и лучше меня. Этого я не боюсь. Случилась другая история: все мои прежние картины в той или иной степени сделаны «в пику», в споре, в скандале, в неприятии иной точки зрения. В «Проверке на дорогах», кпримеру, я пытался р аз обр аться, что же такое партизанский отряд? По-настоящему, как я его себе представляю. Что такое доверие и недоверие к человеку? Что такое логика сталинизма? И, естественно, эта картина была «анти» тому, что требовалось.

И так было со всеми моими фильмами. Когда пошел этот косяк слюнявых картин по поводу военного тыла, я все это пересмотрел, взбесился и был рад снимать со своими товарищами «20 дней без войны». Потому что картина «20 дней без войны» - антипоточная. Больше в ней ничего нет. Она антилюбовная мелодрама, в ней антикрасивые герои, она за антилживый показ войны в жизни людей, она вся «ант», а больше в ней ничего нет.

Люди, руководившие искусством, хорошо знали, что «надо», что «не надо». Благодаря таким людям направление, которое возникло в советском кинематографе с выходом фильма «Окраина» Б.Барнета, было задвинуто в дальний угол, потому что это была не просто картина, хорошая или плохая, - это предлагалось нашему искусству иное направление, чем скажем «Трилогия о Максиме». Они точно знали, какой где клапан закрыть, какой клапан открыть. Конечно, дальше начинались глупости, когда какой-нибудь режиссер брал к себе какого-нибудь крупного кагэбэшника сценаристом и на этом жил и расцветал, открывал двери ногой, становился мастером приготовления коктейлей и рецептов, организатором. Мне рассказывали ребята, работавшие над одной из картин, что режиссер их долго морочил, будто он снимает пародию, уверял, что это будет очень, очень острый фильм, но под маской пародии. Оказалось, ничего подобного. Он схитрил, и все получилось, как надо было начальству.

- Всегда ли находились люди, готовые поддержать начальство, подхватить, сделать, «как надо»?

- Подрулить, подхватить полно любителей. Когда-то мой отец поругался со своим другом, который очень сильно восхвалял совсем не то, что нужно. Но тот хотя бы сказал: «Юра, пойми ты меня, я люблю жить очень хорошо и совсем не могу жить плохо». Пожалуй, я здесь не буду кого-то винить и кого-то оправдывать. Конечно, была огромная армия редактуры, огромная армия сексотов. Собственно, что значит редактор? Вот у нас сейчас на студии в два, а то и в три раза больше редакторов, чем нужно. А почему? А потому что первая, основная должность редактора - это сексот. Сексот и цензор. Иначе бы государство никогда не стерпело такое количество редактуры. Зачем их столько расплодили?

Потому что нужно по цензору на каждую картину. Это соглядатаи, это доносчики. Вы уж простите меня, но это так. Такова практика. Он даже смелый, он даже с тобой чай пьет! В объединении Райзмана был такой редактор И.Цизин. А мы со Светланой Кармалитой (моей женой) заключили с ними договор на сценарий. При этом я не напрашивался. Райзман сам меня пригласил, сказал: «Приходите с вашей темой», все было очень хорошо. Но в это время слетает «Лапшин». И я, естественно, прошу заменить мою фамилию в сценарии, убрать надо фамилию. Остается одна Светлана. Потому что мы... ну, штрафные, как бы... О том, что я буду делать картину, речь уже не идет. Предлагается другой режиссер, мы соглашаемся. Но, естественно, хочется узнать, что же там получается из нашего сценария. Мы пишем письмо, спрашиваем, почему же нас не зовут? Нам не отвечают. Мы пишем второе письмо и получаем желанный ответ: «Уважаемый Алексей Юрьевич! Мы вас не понимаем. Вы - никто, вы же не автор сценария. Вы - режиссер, который когда-то хотел этот сценарий поставить. Но сейчас, по прошествии времени, его ставит другой человек. Какое же у вас, Алексей Юрьевич, моральное право влезать в творческую лабораторию другого человека?»

Что это было такое? Они же все знали, мы же с ним чай пили за одним столом. Они же знали, что я один из авторов этого сценария, что я вынужден был снять свою фамилию. Что бы им было за то, чтобы я поприсутствовал? Но на всякий случай меня взяли и турнули из этого дела. Я сейчас к этому отношусь легко, тогда же мы тоже отвечали им на хамство хамством... Но Райзман, светлый человек... чуть-чуть хвостик попал в дверную шелку! Я говорю нарочно про людей хороших... Может, вообще не стоило про такие случаи сейчас вспоминать. Но тогда я просто заболел бы от этого! Ну, я понимаю, в 37-м году жизнью рисковали. Били, издевались, лампу в глаза направляли. А здесь, ну чутъ-чутъ жареным запахло! Ты - штрафной в нашем объединении, ну-ка тебя под зад! Видите, в каких пустяках мы увязли?

- Какие фильмы так и не прошли? Какие замыслы остались нереализованными? Почему они отвергались?

- Я, по-видимому, рекордсмен: у меня было запрещено все! «Проверка на дорогах» была снята в 71-м году, вот сейчас она получила Государственную премию. Но лет 15 она была запрещена. «Лапшин» был запрещен два с половиной года. «Двадцать дней без войны» были запрещены год. Картина была вроде принята, но не выходила! На студии висело следующее объявление: «По техническим причинам и только потому премьера картины «20 дней без войны» переносится на полгода!» Так что после прессы, после всего был большой скандал, большие баталии! Вы знаете, почему это происходило! Потому что картина была «анти». А что такое «Лапшин»? Я не знал, на что я иду? Знал. Мне честно сказал Богомолов в Госкино. Онне раз говорил: «У народа существуют иллюзии. Существует свое представление о войне, о партизанах, о тыле. Вы углубились...»

Когда он запирал дверь, был вполне приличным человеком. Он говорил: «Я с тобой согласен, но что нам делать? Вот у нас есть свое представление о войне, ты его пытаешься разрушить. У нас есть свое представление о партизанах, ты его тоже пытаешься разрушить, а сейчас у нас в народе есть свое представление о 30-х гг., пусть неправильное, но оно как песня. Известно, 37-й год - плохо. 38-й - тоже, но 35-й, 36-й годы оставь в покое. Если ты в это дело полезешь, мы тебе свернем шею». Причем он мне говорил: «Да, я тебя уважаю и гораздо больше других режиссеров, но я тебе говорю - мы свернем тебе шею!» Такой был разговор.

А разговор с Б.В.Павленком у меня был другой. Он меня вызвал и долго объяснял, насколько неправильно я все делаю. Меня ведь всегда закрывали, выгоняли со всех картин. Меня с «20 дней без войны» выгоняли трижды. Мне позвонил директор «Ленфильма» В.В.Блинов, человек, с которым я до сих пор дружу. Он мне позвонил и сказал: «Значит, так, Алексей. Ты снимаешь с роли Никулина и сделаешь это сам, не обращаясь к Симонову. Мы смотрели на художественном совете, все режиссеры сказали: можно его заменить, потому что он сам тебе не нравится, ты же всегда снимаешь его спиной. Но учти, если ты этого не сделаешь, мы вобьем тебе в спину осиновый кол. И никогда ничего не будешь снимать, в этом я даю тебе слово коммуниста. Ты мне веришь?» И так было.

А Б.В. Павленок, когда закрывали «Двадцать дней», произнес целую речь: дескать, когда фотограф приезжал к нам на фронт, мы даже дырочку на штанах закрывали рукой, фотографируясь, если была дырочка. А тут кино. Я подумал, подумал и все эти слова отдал консультанту. В картине «20 дней без войны» он это говорит дословно. А потом ему Лопатин говорит: «Товарищ, а вы вообще-то на фронте были?» Он говорит: «А какое это имеет значение?» Ответ: «В нашем споре - решающее». Так что, естественно, не любил меня Борис Владимирович. А за что ему было меня любить? Симонов потом ахал, даже кричал: зачем ты это сделал? Но, с другой стороны, ему это понравилось. Я это чувствовал...

Поэтому я не могу вам сказать, что из этого времени вышел я с потерями - нет, скорее, наоборот, я вышел достаточно «рогатым» из этого времени. Оснащенным броней я вышел из этого времени. Если хотите, самый счастливый для меня момент был, когда мы сдались, порезали «Лапшина», ау нас его всеравно не приняли... «Лапшин» был просмотрен в 10 часов утра, в 12 на студию пришел телекс, а в 4 часа началось обсуждение в Госкино. Но что там было обсуждать? Потом меня вызвали в объединение. Там сидели Масленников, Фрижа Гукасян, директор студии Аксенов, Машеджинова и многие другие. Меня спросили: «Что я имею сказать?» Я встал и сказал: «Делаю первое заявление: Ермаш и Павленок - враги народа, которые будут выметены метлою на свалку истории». И сел. «Так, - сказал Аксенов. - Может, вы еще что-нибудь хотите сказать?»

«Пожалуйста. У меня есть второе заявление. У нас в стране не сажают художников. Пока. А когда будут сажать, то еще неизвестно, кого посадят первым - вас или меня. Я художник и имею право на ошибку, а вы, между прочим, вы, Виталий Евгеньевич, знаете, что художественный совет меня проверял. Так что прошу об этом не забывать. А во-вторых, прошу не забывать, что вам будет легче здесь всем, если вы поймете, что никто никогда со мной сделать ничего не может. Ни-че-го! Я писательский сынок, и максимум неприятностей, которые выможете себе позволить, это заставить меня продать отцовскую дачу. Все. Больше ничего». И тогда Масленников заорал: «Что ты здесь выдрючиваешься! Мы все здесь твои друзья!» Я говорю: «Если вы мои друзья, чего вы здесь сели-то? Чего вы так на меня все? Надо искать какой-то выход!

Прежде всего выньте из сейфа копию и сдайте в монтажную, если вы мои друзья!» Вот они мне копию и вернули. Я все восстановил. Все! Поставил старую перезапись, и все это сделал тихо. У меня была замечательный монтажер, очень честный человек. Мы вечерами, ночами работали... Но тут что-то допер Аксенов, и у меня копию забрали. Прошло какое-то количество времени. И вдруг мне на дачу звонок. Звонит Таня Смородинская, моя подруга, и слабым голосом говорит: «Что вы с нами сделали?» - «А что, Таня, я с вами сделал? Картина выброшена на помойку, она списана в убытки». «Нет, вы не представляете, что же сделали!» Я сказал: «Ну, прости меня, Таня». И вот мы с женой стали смеяться от счастья. Все! Никто не мог уже шевельнуть картину, потому что знал только я, как сделать перезапись, так как запись была размагничена. Я понял тогда, что никогда с ними компромисса заключать не буду.

Потом я еще позволил себе демарш - выступил на вечере памяти Л.Шепитько и сказал: «Давайте не будем забывать, что наш министр просто чиновник, а совсем не советская власть. Не надо его бояться. Если бы я считал, что министр - это советская власть, я бы повесился». Что тут было, не поддается описанию! Он сюда приехал, в обком пошел, Филипп Тимофеевич. Он из вагона уже про меня стал орать. Я пошел и написал в ЦК и в обком, а он передернул, сказал, будто я говорил, что я веду репортаж с петлей на шее. А я и туда, и сюда написал свой текст точно. А потом он меня вызвал и стал со мной мириться. Поймите, я не хвастаюсь... Я и трусливый, и всякий бывал. Но куда мне было отступать? Мне такие поправки дали по «Проверке на дорогах», что я их выполнить все равно не мог. Если бы я их выполнил, у меня осталось бы две части.

Поэтому мне было бессмысленно что-либо делать. Кошка или собака прыгает на того, кто к ней слишком близко подступает. Я привез из Франттии заводного робота и пустил его на кошку. Она отступала, пока он близко совсем не подошел, а потом она прыгнула на него и - сломала. Я тоже отступал, отступал, а дальше - куда мне было отступать, я «прыгнул» - и ничего больше не делал. Тогда со мной стали мириться. Поэтому я думаю, что если бы наши ребята покрепче «бодались», то все было бы как-то по-другому. Хотя, будучи писательским сынком, «бодаться» проще... Конечно, это очень страшно - ложиться на полку. Я ложился на полку два раза. Один раз в 71 -м году, а второй раз в 82-м году.

Так вот, в 71-м - это был курорт. Потому что я был окружен друзьями, которые поддерживали меня и любили. А вот в 82-м году это было ужасно. Эго было время, когда жулики стали в почете. Ну, украл, ну, молодец! И вот в такой момент лежать на полке было ужасно. Я лишился всех. Группа меня бросила. У меня остались Фрижетта Гукасян и Неля Машеджинова. Если я встречал кого-то из группы, они меня только пугали: у-у-у, что будет! Вот ты слышал, что там сказал этот? Я был один. Я и жена. Первый год - еще ничего, как-то роились. А когда пошло на второй год... У меня были дни рождения - раньше человек по 30-40 собиралось, не меньше. А в 82-м у меня был день рождения, так мне позвонил лишь один человек.

- Как сказались застойные годы на молодых? Ощутимы ли сегодня последствия?

- С одной стороны, появился отряд способных режиссеров. А что было им делать? Конечно, они врали. Их так воспитали. Как годы застоя сказались на молодых - мы выясним, если, не дай бог, возникнут новые годы застоя. Насколько эта молодежь готова перестроиться, готова перекроитъся? Мы сопротивлялись. Интересно, сколько будет сопротивляться эта молодежь? Когда он сейчас говорит: я сдал, и больше меня ничего не касается, - за ним стоит целый отряд людей, которые его поддерживают. Эстетика Госкино, неписаные законы, законы запрета, вкусы начальников. Нам это хорошо известно. В принципе отнас хотели полного, законченного лакеража 30-х гг. К этому и тянули. Требовалось цветное, розовое кино. Идеальная студия была - студия Горького. Детишки раскрашенные. Вот это от нас и требовали. И про войну, и про что угодно другое - все чтобы розовое. Вкус вождя, впадающего в маразм: «Эго кто? Это я. Это кто играет меня?» Вот на этом уровне требовалось кино. В принципе, больше ничего другого не требовалось. Другое в лучшем случае терпелось. Вот и все. Это удивительно. Ведь сам Павленок - человек неглупый. Про него можно много говорить. Я читал его прозу. Причем будучи априори убежденным,что он графоман. Нет! Более того, что он в прозе тяготел именно к тому, что нам запрещал. Такая вот история.

- Где больше всего свирепствовали? Как координировались атаки?

- Свирепствовали больше всего в Госкино, но опыт меня уже научил, что события в Госкино были отражением каких-то свирепствований наверху. Где-то выше Зимянина, еще выше, намного выше. И я это прекрасно понял. Один раз я оказался в правительственной резиденции (я жил в правительственной гостинице и нечаянно прошел туда, куда проходить было нельзя) и попал в кинозал, где большие начальники какие- то смотрели кино. Я понял: вот в таких кинозалах все и решается. Там определяются направления и вкусы. Вот «он» посмотрит кино, пойдет и позвонит Ермашу. Ермаш их трепетал. Так же, как Богомолов трепетал Ермаша и так далее. Все это лестница. Я в этом убеждался. Чем выше я пытался лезть, тем больше получал банок... Причем в кабинетах Госкино говорили одно, а на заседаниях-другое... Но там были такие комнатки, куда можно было нырнуть, и там тебя могли тихо пожалеть. А мне самому их всегда было жалко. Они за кусок хлеба должны были кривить душой. Терпеть... Страдать... Я не держу на них зла, ни на кого.

- Каков был стиль общения начальников?

- Ну, какой там стиль... Ермаш кричал: «Я ни на одного режиссера не истратил столько времени, я вам объясняю, но об вас, как об стенку горох!» На обсуждении картины «20 дней без войны» Филипп Тимофеевич начал так: «Ну, что же, товарищи (а там сидело много народу), обсудим масштабы постигшей нас катастрофы». А вот слова Б.В.Павленка на том же обсуждении: «Ну, что же, надо поздравить «Ленфильм» с картиной о людях, проигравших Великую Отечественную войну». Но были и другие моменты: например, когда что-то разрешали ничтожным тиражом. И тут возникало чувство благодарности. И случалось, казалось бы, невообразимое: однажды мы с Павленком обнялись. Я ему ужасно осточертел, со своим «Лапшиным», с жалобами (я и Андропову жаловался, и в Политбюро жаловался, писал, что их всех там надо разгонять). И вот когда ему поступила команда принять «Лапшина», то это был финал «Тараканшца», когда все были «рады, рады, рады...». Крокодилы, мартышки и кто там еще... все кричали от радости.

Но был момент, когда он сказал, что акта опять не дают, нужно что-то доделать. «Ничего я делать не буду, пошли вы все...», - заорал я. И Павленок сказал: «Да, я знал, что с тобой разговаривать вообще невозможно», - и выбежал из кабинета. Мне, конечно, сразу закричали: «Что ты, что ты, ведь он же принял картину, беги за ним». И я побежал, а он побежал от меня. Ну, бред! А он кричал: «С тобой иметь дело нельзя! Думаешь, я не получал за эту картину?!» А потом я его обнимал... А позже как-то я приехал на Всесоюзный кинофестиваль как муж Светланы Кармалигы, автора сценария «Торпедоносцев». Так вот, мы сидели, выливали, и к нам подсел Павленок. И какие-то националы сидели, ребята. И через 20 минут разговора я понял, что все они убеждены, что я - Юрий Герман. Кто я такой на самом деле, они просто не знают. И я понял, как Павленку за меня стало неловко. Я это тоже помню.

Сейчас все стали «принципиальными», так над бывшим начальством возвышаются... Но не так же было, на животах ведь вползали все в Кабинеты. Видел я наших мастеров, в том числе и сильно «принципиальных», как они там подхихикивали. Все было. Тот же самый Богомолов, ведь он мне признавался, что ему «Лапшин» нравится. Но когда «Лапшина» хотели положить «на полку», Фрижа стала его защищать: «Что вы делаете?» и заплакала, - Богомолов сказал: «Ах, это позиция?» И ее уволили. Вот такая штука. Я не могу сказать, что у меня к нему какая-то ненависть. Вот Д.К.Орлов - это вообще маленький человек. Сначала его туда «засунули», потом дали съесть. Он вообще ничего не понимал. Он просто пристраивал свои сценарии. Это было основное занятие его жизни. Володарский рассказывал мне, как он впервые попал в какую-то западноевропейскую страну, его повезли на экскурсию в какой-то замок, и вот он идет по этому замку средневековому, и вдруг из-за поворота навстречу ему с трубкой выходит Даль Орлов, который, оказывается, там живет давно и пишет сценарии. Я помню, как я к нему пришел просить копию «20 дней без войны», а он сидел и читал статью О.Кучкиной, где она бешено расхвалила «20 дней без войны». И он на меня посмотрел совершенно наивными глазами и сказал: «Да что эта Кучкина с ума сошла, что ли? Вы только посмотрите, что она пишет». Ему даже в голову не пришло, что говорить так в присутствии автора по меньшей мере бестактно. Это был маленький человек.

А вот - из смешных воспоминаний про Ермаша. Я помню, как меня повели с ним мириться, он меня встретил резко, говорит: «Тебянадо гнать из кино». Я ответил, что моя жизнь в вашем кино - это купание в дерьме. Потом он говорит: «Ты пересними половину картины «Лапшин». Я говорю: «А какую?» А он отвечает: «Любую. Половину своего дерьма оставь, а половину сделай, как нам надо. Мы тебе деньги на это дадим». Я поехал переписывать эту половину... А что было делать? Написали. Но потом выяснилось, что никаких денег нет на это кино. Вот еще из смешных воспоминаний. Уже в 84-м году, кажется, я лежал сильно больной, у меня температура была 40°, и вдруг надо мной возникает директор объединения, а потом исчезает. Я зову Светлану, спрашиваю: «Что это!» А она говорит: «Это Конько приходил. Тебя Ермаш вызывает». Я говорю в полубреду: «Это он хочет принять «Операцию с "Новым годом"». Я сразу понял. Я поеду, я поеду». Меня уложили.

А потом я приезжаю к Ермашу, он действительно мне говорит: «Ну что, буду смотреть «Операцию с "Новым годом"» на предмет выпуска». Я говорю: «Филипп Тимофеевич, посмотрите вот сейчас, в эти дни. Ну, завтра посмотрите, в пятницу». Он отвечает: «Нет, я не могу в пятницу». А я говорю: «Я вас очень прошу. У меня пятница-хороший день. Выпосмотриге и вам понравится. А понедельник у меня - плохой день, вам не понравится». Мне пришлось хитрить еще и потому, что у меня была премьера «Лапшина» в Свердловске, и я очень хотел туда поехать. Он говорит: «Нет, это мракобесие. Советский режиссер - мракобес, какие-то религиозные фокусы затеял. Это все бред собачий, и я ее буду смотреть именно в понедельник. И картину приму. Понял? В понедельник, в понедельник, в понедельник». И ушел.

... В понедельник звонит рано утром теща: «Леша, печальную музыку передают по телевизору, отменили «Опять 25», наверное, твой просмотр накрылся. Черненко, наверное, йок...».
А я Ермашу сказал: «Ничего не выйдет в понедельник. Вот поверьте мне, что-нибудь будет, но в понедельник не выйдет!» Вот тогда он сказал о мракобесии... Ну, я звоню помощнику, он говорит, министра нет, он на совещании. Приезжайте. Я приезжаю, сижу в приемной, понимаю: просмотра не будет, но уйти-то я не могу. Вдруг открывается дверь, высовывается Ермаш, видит меня. На лице у него отображаются мучительные воспоминания. Он вспоминает, очевидно, мою фразу: «В понедельник ничего не будет, я вам гарантирую». И говорит мне историческую фразу: «Ну, ты, Герман, даешь». И закрыл дверь.

Вот такое воспоминание о Ермаше... «Ну, ты, Герман, даешь». Но «Операцию "С Новым годом"» поставил на коллегию. Насколько я знаю, Г.Чухрай выступал на коллегии положительно. Ну. Павленок всегда был против этой картины. Он как-то сказал: «Пока я жив, эта картина на экраны не выйдет. Пока я жив». За что он ее так ненавидел, я не знаю. Почему-то воздержался Кулиджанов. До сих пор не могу понять, почему. Я его коллега младший, я режиссер. Уже было понятно, что решение принято. Уже не требовалось поступка. Можно было высказаться, ничем не рискуя... Кстати, мне очень помогал Караганов. Он боялся, наверное, мне помогать открыто. Он всегда делал вид, что он книжку свою редактирует, когда я к нему приходил. Но он всегда старался помочь мне в трудные моменты. «Лапшина» он пытался спасти. Он звонил первому секретарю ЦК комсомола, чтобы дали рецензию на «Лапшина» в «Комсомолке» - положительную. Потом звонил с юга узнать, прошла ли рецензия. А ведь я ему никто...

- Каковы были типы и формы наказания для непослушных? Что было больнее - отлучение от фестивалей? Неприятие последующих замыслов? Наказание категорией?

- Это ли наказания? Наказание - это списание фильма в убытки. То, что произошло с двумя моими картинами из трех. Лишение всей студии за это премии - на квартал или на два. То есть вся студия, трехтысячный коллектив тебя ненавидит. Это статья в газете «Кадр» без подписи, разъясняющая коллективу, какое Герман дерьмо и ничтожество, как он все там нарушил.. Это полное отсутствие зарплаты по полтора-два года. Я повторяю, я-то мог... Мы со Светланой писали сценарии, без моей фамилии. Мыпод чужими фамилиями писали для «Музшза», хотя ничего в этом не понимали. Да и чего только ни писали в это время! Вот еще одно наказание для непослушных-вышвыривание. Как с Аскольдовым, например. Ну, а всякие прочие мучения - отстранения от заграничных поездок и так далее... или: на Западе картина идет, а здесь нет. Это московские неприятности... Это другое. А здесь - провинция, здесь обком ленинградский... Директора студии снимают из-за тебя. Даже не знаешь, как себя вести... После «Проверки на дорогах» меня вызвал Киселев и сказал: «Леша, ты иди, приходи через три года. Через три года придешь, получишь работу... Раньше, чем через три года, не появляйся». Вот что такое наказание в провинции. Мы в Норильск собирались ехать работать... Я мечтал о четвертой категории. Каждый раз. О четвертой! Семь копий, премьера в Доме кино, больше ничего не надо. Отстаньте от меня. Я о «полке» мечтал, потому что «полка» это ведь тоже была честь... Первое, что делали, это тебя заменяли. Назначали режиссера Г.Казанского, который все, что угодно, затебя делал, как надо. Вот это уже действительно было наказание.

- Дачные просмотры. Звонки «оттуда». Что Вы об этом знаете?

- Знаю. А.Романов потребовал «Двадцать дней без войны» в Сочи, где он отдыхал. Послали самолетом. Оттуда последовал звонок помощника: «Изменить обликгорода Ташкента. Изменить сексуальные мотивы. Убрать монологи А.Петренко и т.д. и т.п.». Пока не позвонил К. Симонов и не сказал: «Послать их всех в задницу». И сразу все заробели, потому что Симонов никогда ничего не говорил просто так... Вот что я знаю про звонки с дач. Знаю, что Мазуров сказал про картину «Проверка на дорогах». Он посмотрел ее и спросил: «Интересно, есть ли партийное руководство в кинематографе?!» Знаю, что мы прорвались на самую высокую дачу с показом этой картины... Аграновский - один из тех, кто это сделал. Группа людей, и он в том числе, писала книги Л.Брежневу. Мы прорвались на эту дачу. Картина эта, «Проверка на дорогах», им очень понравилась. Они мне сказали, что при случае замолвят за меня словечко Л.Брежневу. Вот на каких высотах судьбы наших картин могут решаться.

- Вернемся к вопросу, который как бы мимоходом прозвучал в начале нашей беседы. Этот же вопрос был затронут Вами в недавнем интервью «Огоньку». После «Лапшина», законченного производством в 1984 году, режиссер Алексей Герман не снял ни одной картины.

- Почему не работается? Сначала был период ослепления и ликования - наверное, это естественно. Если столько лет тебя дерут, а потом вдруг выпускают все картины, и зрители узнают, что ты есть, у тебя берут интервью, тебя всюду приглашают... Я даже представить не мог, что так часто буду ездить за рубеж... Почему же не снимаю? Много разных обстоятельств, много дел... Выяснилось, в частности, что мы, люди, привыкшие жить под прессом, не умеем работать будучи свободными, когда не надо ничего зашифровывать. Пожалуйста, рассказывай сегодня все, что хочешь и как хочешь. Но... открылся такой пласт литературы - Платонов, Ахматова, написавшая в сталинскую эпоху «Реквием», Мандельштам, Гроссман, Пастернак, Домбровский и особенно Шаламов, лидирующий для меня по нравственной силе... Всякий художник должен ощущать себя лидером, идущим чуть-чуть впереди эпохи, иначе он работать не сможет. А теперь попробуйте-ка почувствовать себя лидером на фоне таких гигантов!.. Вот и ослабли коленки у многих из нас - не можем научиться жить в искусстве при таком количестве кислорода.

- Но все же есть какие-то замыслы?

- Я думал над Шекспиром. Писал сценарий «Трудно быть богом» по Стругацким... Некоторое время назад я загорелся, когда мне в руки попала документальная повесть Владимира Шапиро, в которой передан человек русской культуры, а по национальности еврей. И особый трагизм в том, что он не нужен ни тем, ни другим - выброшен из жизни. История дружбы двух прошедших все круги ГУЛАГа прекрасных людей - русского и еврея, кончается печально: жизнь развела их. Каждый ушел в свою национальную проблему... Сценарий, в котором использованы также воспоминания В.Шаламова, мы со Светланой уже написали. Он включен в план производства нашего объединения на 1991 год...

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Tags: Алексей Герман, Демичев, СССР, кино, цензура
Subscribe

Posts from This Journal “Алексей Герман” Tag

Buy for 100 tokens
Сервантес Сааведра М. де. Назидательные новеллы: в 2 кн. / Издание подготовили С.И. Пискунова, М.Б. Смирнова, Т.И. Пигарёва. - Москва: Ладомир, Наука, 2020. - 548 +396 с. - (Серия: "Литературные памятники"). «Назидательные новеллы» являются уже третьей книгой (после…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments