Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Оскар Рабин. "Заблудившийся дворовый пес"

Оскар Яковлевич Рабин (1928-2018) — российский и французский художник, один из основателей неофициальной художественной группы «Лианозово». Организатор всемирно известной «Бульдозерной выставки» (1974). Кавалер ордена Российской академии художеств «За служение искусству» (2013). Ниже размещен фрагмент из книги воспоминаний Оскара Рабина "Три жизни" (1986).



ЗАБЛУДИВШИЙСЯ ДВОРОВЫЙ ПЕС

Я оставался в Риге до лета 1947 года. Нас не заставляли рисовать обязательные тематические композиции, требовали только умения делать быстрые зарисовки с натуры — будь то пейзажи или сцены из повседневной жизни. Некоторые студенты позволяли себе даже упражняться в кубистической либо в импрессионистской манере. В академии в библиотеке хранились великолепные репродукции картин, которые в Москве давно уже считались крамольными. Как и остальные, я немного подрабатывал — рисовал афиши, оформлял витрины, делал лозунги и транспаранты. С точки зрения материальной жизнь была вполне благополучной. Но в Риге я чувствовал себя одиноким, потерянным и никому не нужным. Кроме Сунгурова, других друзей в Академии я не нашел, и жизнь в Риге опять показалась невыносимой.

Появилось ощущение, что теперь мне будет плохо везде, где бы я ни жил. Вскоре я опять вернулся в Москву, но там сразу понял, что подделанный документ может меня погубить, разорвал свой паспорт и остался вообще безо всяких документов. Без паспорта я не мог получить продуктовых карточек, привезенные из Риги деньги очень скоро кончились, и я остался без куска хлеба и без крыши над головой. Осень сорок седьмого года выдалась очень холодной. Я ночевал в подъездах, на вокзалах, под лестницами, изредка у теток. Днем садился в пригородный поезд и ехал до последней станции. Потом возвращался обратно. В то время ездили паровозы, а вагоны отапливались стоявшей посередине печкой.

Когда мне исполнилось восемнадцать лет, я пошел в военкомат. Я был худ, грязен и ходил в заношенном костюме Кирхенштейна. Сидевший за столом офицер посмотрел на меня с отвращением: ’Убирайся отсюда! Без документов в армию не берут! ” Я ходил из одного отделения милиции в другое, прося, чтобы мне выдали не документы даже, а лишь свидетельство о потере документов. Ответ был везде один: ”Ты приехал из Латвии, вот и отправляйся в свою Латвию”. Постепенно я превратился в настоящего бродягу. Мне было стыдно перед друзьями, я не хотел никого видеть, даже Сапгира и Кропивницкого. Ведь если я перестал заниматься живописью, то что мне делать в кружке среди поэтов и художников? Кому я там нужен? Я оказался в полнейшем тупике. Единственным выходом казалась смерть. <...>

Ночуя по вокзалам, я встречал немало людей, у которых не было никаких документов. Некоторые годами скрывались в лесах и глухих деревнях. Их, в конце концов, ловили и сажали в тюрьму, зато, освободившись, они получали свидетельство, по которому со временем давали и паспорт. К тому же тюрьма давала хоть ничтожное, но питание и крышу над головой. Необходимо только придумать преступление, за которое намотают не очень большой срок. Я вошел в небольшой ресторанчик у Никитских ворот и, с трудом сохраняя невозмутимый вид, заказал борщ, мясо с картошкой и триста граммов портвейна. Всего на шестьдесят рублей старыми деньгами. Съев и выпив, я с бьющимся сердцем подозвал официантку и, признавшись, что у меня нечем платить, попросил, чтобы позвали милиционера. Подошел директор и, если бы я не настаивал, скорее всего он просто вышвырнул бы меня вон из ресторана. Но я упирался, и меня привели в отделение.

Молодой веселый сержант, выяснив, какую еду я заказал, расхохотался и сказал, что я не такой уж дурак, только напрасно сплоховал в выборе спиртного — надо было взять коньяк. Узнав о моем желании сесть в тюрьму, он объявил, что суд не станет тратить драгоценное время на таких шаромыжников, как я. Тогда я сказал, что разобью витрину и меня все равно посадят. Сержант нахмурился: ’’Хватит валять ваньку, - сказал он. — Если устроишь какую-нибудь пакость на моем участке, сотру в порошок!” Он дал мне тридцать копеек на трамвай и велел убираться вон.

Когда в 1974 году в наказание за устройство первой выставки нонконформистов на открытом воздухе милиция обвинила меня в хулиганстве, и я провел ночь в КПЗ, то вспомнил и то давнее мое приключение, и рассказ О’Генри о бродяге, который напрасно добивался, чтобы его арестовали. Он хотел перезимовать в тюрьме и немного подкормиться. Арестовали же его именно тогда, когда бродяга решил работать и не имел никакого желания садиться за решетку. Вышвырнутый отовсюду, я решился написать письмо в Президиум Верховного Совета, хотя был почти уверен, что из этого ничего не получится. Я сочинил нелепое послание на десяти страницах, где описывал всю свою жизнь, включая занятия на скрипке и любовь к живописи. Я бросил это письмо в ящик, как бросают бутылку в море. И тем не менее однажды на адрес теток пришла открытка из Президиума Верховного Совета. Меня оповещали, что мое письмо передано по инстанциям и что после рассмотрения меня вызовут. Я получал еще много таких открыток, подтверждающих, что дело идет своим чередом. Чуть не целый год они заменяли мне паспорт.

В начале сорок восьмого года благодаря такой открытке меня приняли разнорабочим на стройку. Продуктовых карточек, правда, не выдали, зато предоставили койку в рабочем общежитии. Целую зиму я работал грузчиком. К весне сорок восьмого карточную систему отменили, я решил, что с голоду не помру, плюнул на все и, бросив работу, уехал на дачу в Быково, где мог, наконец, целый день рисовать. Однажды, возвращаясь домой, я увидел приколотую к дверям записку - приглашение в гости от двух молоденьких девушек с соседней дачи. Они приглашали зайти, писали, что у них я смогу пообедать и даже переночевать. Девушки, заметив, очевидно, в какой нищете я живу, захотели мне помочь. Записка очень меня взволновала, я даже размечтался о каком-то романе, однако быстро очнулся от грез: нет, такой грязный, оборванный и тощий я в женихи не гожусь.

Надо сказать, что несмотря на всю свою оборванность, я вполне годился в женихи. После войны мужчин стало мало, и многие москвички искали мужей в обмен на московскую прописку. Однажды Сапгир предложил познакомить меня с молодой женщиной, которая хотела выйти замуж и жила в центре Москвы, на площади Маяковского. У нее, правда, был ребенок, но это не имело никакого значения — главное, прописка. Сапгир от меня не отставал: ’’Ведь ты интересный парень и вполне можешь устроить свою судьбу. Пропишешься, найдешь работу, а потом все пойдет как по маслу” . Я решил рискнуть. Ради первого свидания помылся, причесался и отправился на площадь Маяковского. Квартира действительно оказалась хорошей, хозяйка тоже мне понравилась. Миловидная, любезная, бойкая женщина. Я, как видно, тоже ей приглянулся, потому что она попросила, чтобы мы встретились вновь. ’’Только приходите один” , — кокетливо добавила она. Через неделю Сапгир передал мне письмо, в котором женщина писала, что я ей понравился и что она готова выйти за меня замуж. Однако добавляла, что если в физическом смысле я ее не удовлетворю, то она оставляет за собой право иметь любовника.

На другое свидание я не пошел. Может, меня оскорбило то, что ставятся под сомнение мои мужские достоинства, а, может, вообще не пришлась по вкусу вся эта затея. Единственная женщина, которую я попросил выйти за меня замуж, была Валентина Кропивницкая. Однажды летом 1948 года неожиданно для самого себя я вдруг ей сказал: ”А не пожениться ли нам?” Она удивленно на меня посмотрела и ответила, что у нее уже есть жених, но что мы можем остаться хорошими друзьями. Помнится, этот отказ не очень меня огорчил, так как я еще сам толком не знал, чего хочу. Однако инстинктивно я чувствовал, что это именно та женщина, которую я способен любить и с которой смогу прожить всю жизнь. В 1949 году Валя вышла замуж за молодого геолога, друга детства, и они поселились в маленькой комнатушке Кропивницких. Совместная жизнь молодых супругов вскоре стала невыносимой: сказывалось несходство характеров, мешала жуткая теснота, к тому же Валя ждала ребенка. Муж принял предложение участвовать в экспедиции и уехал.

Из роддома Валю забрали Евгений Леонидович и я. Прошло несколько месяцев, и Валя поняла, что любит меня. Она написала мужу письмо, в котором объясняла сложившуюся ситуацию и просила дать ей развод. Осенью сорок восьмого года холода прогнали меня с дачи. Надо было снова устраиваться на работу, и я пристроился грузчиком на одном из московских инструментальных заводов. Работа была тяжелая: грузить из вагонов металлические чушки по пятнадцать-двадцать килограммов каждая. Выгрузив треть вагона, я уже не мог ни согнуться, ни разогнуться, но найти другую работу не сумел. К тому же эта работа неплохо оплачивалась: от восьмисот до тысячи в месяц старыми деньгами. Я немного отъелся и даже стал прибавлять в весе. Кое-как протянул зиму, а весной снова бросил все и уехал в Быково. Однако теперь я уже не мог жить далеко от Валентины и поэтому свою дачу в Быково сдал, а сам снял небольшую комнатку в деревне Виноградово недалеко от Долгопрудной. Там и жил с тетками до осени сорок девятого года, а осенью продал свою дачу за немыслимые по моим понятиям деньги — двадцать тысяч старыми!

Полученные деньги позволили целый год заниматься одной только живописью. Зима, правда, снова загнала в комнату теток, но я старался занимать там как можно меньше места. И непрерывно рисовал. В тот год меня особенно привлекала живопись Рембрандта. Теперь я старался рисовать ’’под него” . Отличными моделями служили сами тетки. Настоящий еврейский рембрандтовский тип! Я старался в точности передать форму их рук с набухшими венами, выражение грустных морщинистых лиц. Наконец, в 1950 году я получил паспорт. И меня тут же вызвали в быковский военкомат. Дача была продана, однако, благодаря ходатайству тетки и, в особенности, данной ею в милиции взятке, меня прописали по быковскому адресу. Полковник, к которому я попал в военкомате, возненавидел меня с первого взгляда. Постукивая карандашом по столу, он сказал, что я явился слишком поздно, что мой возраст призывался уже два года назад и что за подобное поведение он пошлет меня туда, куда ’’Макар телят не гонял”.

И вот я, наголо обритый, с сотнями других новобранцев потащился в теплушке в неизвестном нам направлении. Поезд шел долго, а приехал всего-навсего по другую сторону Москвы. Пришлось пройти множество медицинских проверочных комиссий, краснеть и бледнеть, стоя голым перед женщинами-врачами. Наконец, последняя, самая важная медицинская комиссия признала меня негодным к несению воинской службы в бронетанковых войсках, куда я был направлен, по причине близорукости. Увидев меня снова в своем кабинете, быковский полковник затрясся от ярости: ”Ах так! Ну, ничего! Никуда ты, голубчик, не денешься, направлю тебя в стройбат, и будешь вкалывать, как миленький!” Стройбаты поставляли даровую рабочую силу для всякого рода тяжелых работ. Но, как видно, не судьба мне была служить в армии. Снимая дачу в Виноградове, я поменял место жительства и адрес и, соответственно, военкомат. Каждые три-четыре месяца я, конечно, должен был туда являться, однако, дело кончалось тем, что в мою военную книжку просто вклеивали новый мобилизационный листок.

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Tags: Оскар Рабин, СССР, искусство
Subscribe

Posts from This Journal “Оскар Рабин” Tag

promo philologist июнь 19, 15:59 3
Buy for 100 tokens
С разрешения издательства "Кучково поле" публикую фрагмент из книги: Берхгольц Ф.В. Дневник камер-юнкера Фридриха Вильгельма Берхгольца. 1721–1726 / вступ. ст. И.В. Курукина; коммент. К.А. Залесского, В.Е. Климанова, И.В. Курукина. — М.: Кучково поле; Ретроспектива, 2018.…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments