Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Categories:

Оскар Рабин. "Шоссе энтузиастов"

Оскар Яковлевич Рабин (1928-2018) — российский и французский художник, один из основателей неофициальной художественной группы «Лианозово». Организатор всемирно известной «Бульдозерной выставки» (1974). Кавалер ордена Российской академии художеств «За служение искусству» (2013). Ниже размещен фрагмент из книги воспоминаний Оскара Рабина "Три жизни" (1986).



ШОССЕ ЭНТУЗИАСТОВ

Приблизительно в это время я встретился с человеком, который сыграл очень большую роль в моей жизни — с Сашей Глезером. Однажды декабрьским вечером 1966 года в дверь позвонили. Мы с Валей никого не ждали, но привыкли, что часто кто-нибудь заходил на огонек - посидеть, поболтать. В дверях стоял молодой человек небольшого роста с обычным, незапоминающимся лицом, одетый в демисезонное, не по погоде пальто. Я пригласил его зайти. Разговорились. Он сказал, что видел мою картину "Барак” у литературоведа Пинского и что она ему очень понравилась. Попросил, чтобы я показал другие работы и вдруг объявил, что хочет организовать мою персональную выставку в клубе "Дружба” . Там он вел клуб "Наш календарь”, посвященный литературе и искусству, организовывал вечера поэтов, писателей и художников. Это была общественная работа.

Саша — по образованию инженер-нефтяник — работал раньше в одном из НИИ, находившихся на Шоссе Энтузиастов. Клуб ’’Дружба” располагался неподалеку. На вечера приглашались "звезды” первой величины, такие, к примеру, как Андрей Вознесенский, Илья Эренбург, Эрнст Неизвестный. В то время Синявскому с Голомштоком удалось напечатать небольшую статью с положительным отзывом на живопись Пикассо. Глезер раздобыл репродукции и устроил в своем клубе выставку репродукций Пикассо. Обсуждения таких выставок бывали, как правило, очень бурными и привлекали массу народа. Ко времени нашего знакомства Саша ушел из НИИ и целиком посвятил себя литературе (он занимался переводами стихов с грузинского на русский). Из клуба, под тем предлогом, что он больше не работает в НИИ, начальство решило его "убрать” , и года два Саша там не появлялся.

Однако директору клуба Лидскому явно не хватало многолюдных, имевших большой успех вечеров. Поэтому, встретив в 1966 году Глезера случайно на улице, он предложил ему вновь организовать какой-нибудь вечер. Мои картины как раз и натолкнули Сашу на идею сделать вместо вечера персональную выставку Оскара Рабина. Я стал объяснять, что ничего путного из этой затеи получиться не может, рассказал обо всех неприятностях, которые у меня были. Но он не хотел ничего слушать. Страшно активный, до краев переполненный энергией, Саша рвался в бой. И вполне возможно, что отсутствие ясного понимания той опасности, которая ему грозила, позволило добиться того, где другой наверняка бы потерпел поражение. Эта выставка стала для Саши Глезера началом новой деятельности, которая продолжается и по сей день. Я подумал, что терять нечего, ’’была не была” , и согласился.

После долгих споров и обсуждений мы решили выставить в клубе картины двенадцати художников, чтобы более или менее полно представить тенденции, существующие в неофицильной живописи. В число выставлявшихся, не считая меня и семьи Кропивницких, входили Володя Немухин, Лида Мастеркова, Коля Вечтомов, Толя Зверев, Дима Плавинский, Эдуард Штейнберг и Валентин Воробьев. Эдакое боевое коммандо под предводительством Глезера. Что касается стратегии, то планировали по мере возможности избежать боя. Вернисаж назначили на воскресенье, чтобы свести до минимума вмешательство начальства. Мы надеялись, что чиновники из райкома и Министерства культуры разъедутся на дачи, а мелкая сошка вряд ли по своей инициативе решится закрыть выставку. Если все обойдется, то она просуществует хотя бы несколько дней. Если же нет, то и одного воскресенья вполне достаточно.

Саше удалось обмануть бдительность цензоров и залитовать пригласительные билеты. В них одновременно с выставкой объявлялось о поэтическом вечере поэта Голубева во вторник 24 января, после чего должно было состояться обсуждение живописи. О какой живописи шла речь, в приглашении не упоминалось. На первой страничке пригласительного билета помещался портрет поэта, указывалась дата - 24 января и программа, а вторая страничка оставалась пустой. В Главлите, ничего не подозревая, поставили печать, а потом на пустой страничке знакомые машинистки впечатали наши фамилии и указали дату и час вернисажа — 22 января, с пяти до восьми. Мы отдавали себе отчет в том, что делаем, но считали, что цель оправдывает средства. Накануне, в субботу вечером был сильный мороз - кажется, 25 градусов ниже нуля. Наняли шофера-левака с грузовичком и перевезли в клуб картины. Там, в кабинете директора, их нераспакованными и сложили с тем, чтобы назавтра, до прихода зрителей, сделать развеску.

В любом, самом худшем случае, — если выставку закроют, едва она откроется, мы хотели, чтобы хоть кто-нибудь ее увидел, и поэтому попросили друзей прийти на часок пораньше. В воскресенье утром мы все, двенадцать художников, уже были на месте. Прежде всего надо было очистить зал, увешанный плакатами и лозунгами, с бюстом Ленина посредине. Как-то не вязались наши картины с Лениным и его призывами. Распаковав картины, расставили их на полу вдоль стен, чтобы прикинуть, куда какую повесить. В этот момент в зал вошел директор клуба. Краем глаза взглянув на картины, он тут же выбежал вон. Это ничего доброго не предвещало, но мы решили — будь что будет — продолжать развеску. А Лидский уже звонил Глезеру, чтобы тот немедленно приехал и убрал эти крамольные картины. Потом директор вернулся в зал и вежливо попросил нас забрать холсты и уйти из клуба. Мы отказались. Если решение об открытии выставки было принято вместе с Глезером, то пусть и закрывают ее вместе с Глезером. Кстати говоря, мы предвидели подобную реакцию директора и накануне спросили у Саши, что он в таком случае намеревается делать. Глезер ответил, что если директор станет ерепениться, то он просто его свяжет и запрет в кабинете до конца вернисажа. ”Но ведь это гангстеризм, Саша” , — заметил я. ” Ну и что же, — ответил он, — зато выставка состоится”.

Примчался на такси Глезер, в зал вошла какая-то женщина, которая оказалась секретарем парторганизации НИИ, и втроем вместе с Лидским они стали смотреть картины. Секретарь парторганизации нам, кстати, помогла. Она сказала, что некоторые вещи следовало бы, правда, убрать, однако, в остальных она ничего страшного не видит. Ну, посмотрят люди и спокойно разойдутся. Глезер припомнил директору все свои заслуги перед клубом, вызвал в директорской памяти былую славу этого учреждения и заверил, что выставка не повредит ему, а только поможет. И, наконец, Лидский смягчился. В сущности, он был неплохим человеком, но очень тщеславным. Ему льстило внимание знаменитостей. И когда в зале появился Евтушенко, он совершенно растаял.

Час открытия еще не наступил, но зал был уже битком набит. Я заметил жену американского посла госпожу Томсон, которая с трудом протискивалась сквозь толпу, чтобы получше рассмотреть картины. Ко мне подошел Глезер и сказал, что на выставку прибыло большое начальство. Они о чем-то поговорили с директором и заперлись с ним в кабинете. Кинулись к Евтушенко и Слуцкому. Оба тут же отправились к Лидскому. В кабинет их впустили, но разговаривать не стали. Просто заявили, что выставка эта провокационная и должна быть немедленно закрыта. Через некоторое время вызвали Сашу и меня. В кабинете находились майор КГБ и двое в штатском — инструктор отдела культуры горкома по изобразительному искусству Абакумов и заместитель заведующего этим же отделом Пасечников. Абакумов, тощий, желчный и нервный мужчина кричал так, что изо рта брызгала слюна: "Пусть кто-нибудь из художников объявит, что осмотр выставки на сегодня окончен! Послезавтра, как и намечалось, состоится публичное обсуждение, дискуссия по поводу картин!..”

Я сказал: ” Вы хотите, чтобы я сам закрыл выставку. Нет уж! Мы, художники, пишем картины, а выставки закрывать — ваше дело.” А в зал непрерывным потоком шел народ. Неожиданно потух свет. Раздался смех и свистки. Свет зажегся вновь. Перед публикой появился директор, осунувшийся, с измученным, постаревшим лицом. Дрожащим голосом он попросил собравшихся разойтись, так как помещение срочно требуется для демонстрации фильма. ” Вы не думайте, что выставка закрывается, — заверил он. — Ее продолжат завтра, и все желающие смогут посмотреть ее в спокойной обстановке” . ’’Держи карман пошире! Дадут они тебе вторник!” — крикнул кто-то. Люди были недовольны, однако направились к выходу. Вскоре зал опустел.

Наутро, подъезжая к клубу, мы увидели возле здания толпу. Клуб был оцеплен дружинниками. Подошли поближе и слышим, как стоящий возле запертой двери человек говорил: ”Да о чем вы говорите? Никакой выставки не было и нет. Вы чего-то перепутали!” Когда мы вошли в клуб, он был в точности таким, как перед выставкой - посредине возвышался бюст Ленина, всюду висели плакаты и лозунги, и лишь кое-где болтавшиеся на стенах обрывки веревок свидетельствовали, что картины здесь все-таки были. В кабинете за письменным столом Лидского восседала неопределенного возраста женщина с жестким лицом и крепко сжатыми губами - секретарь парторганизации завода, которому принадлежал клуб ’’Дружба”. ’’Идите в соседнюю комнату, где стоят опечатанными ваши картины, и ждите!” — приказала она. Мы вошли в комнату, где картины стояли вдоль стен, аккуратно сложенные и запакованные. И тут же дверь распахнулась и в комнату ворвалось человек двадцать молодчиков. Лица у всех каменные, в глазах — злоба. Один из них, гораздо старше остальных, очевидно, тоже начальник, подошел ко мне: ’’Это вы у них ответственный?” ”А кто, собственно говоря, вы такой? возразил я. ”Не собираюсь с вами связываться по этому поводу! — сказал он. — Забирайте сию секунду ваши картины и убирайтесь отсюда!” Молодчики загалдели: ”Да-да, пусть катятся отсюда, да поскорее!”

Наконец, после бесконечных споров объявили, что мы можем отправляться с картинами домой. Мы картины взяли и направились к выходу, но дорогу перегородили те же дюжие молодчики. Они указали на запасной выход, который вел во двор. Там нас уже ждали два крытых грузовика. Очевидно, начальство боялось, что на улице нас станут фотографировать иностранные корреспонденты, и мы можем поднять скандал. Картины погрузили в грузовики, молодцы услужливо подсадили нас, старший, приветливо улыбаясь, повторял: ’’Ничего-ничего! В общем-то вы все неплохие ребята, только сечь вас некому”. Каждого подвезли к самому подъезду и отнесли картины в квартиры. Возле моего дома произошла заминка: из-за узкой дороги грузовик к дому подъехать не мог. Я предложил, чтобы картины выгрузили на месте, а дальше, мол, я сам донесу. Однако, мои спутники категорически отказались и собственноручно донесли груз.

В разразившемся скандале начальство обвиняло нас и Глезера. Ему внушали, что он является слепым орудием ЦРУ, что он организовал идеологическую диверсию, что подобные выставки на руку западным средствам информации, которые поднимут вой по поводу того, что в СССР закрываются выставки художников. Глезеру грозили, что лишат работы и не дадут печататься, если он не перестанет якшаться с Рабиным. А Рабин ведь известно кто, и ясно, под чью дудку пляшет! Начальство так и не поняло, что истинным виновником скандала было оно само. Не закрылась бы выставка, не было бы никакого шума вокруг нее. А теперь, конечно же, иностранные корреспонденты сообщили своим агентствам о случившемся. В Москве только и было разговору, что о сорванной выставке, о нас передавали Би-Би-Си и другие западные радиостанции. Мы становились несправедливо гонимыми жертвами. Кстати, в будущем все повторилось: мы снова устраивали выставки, начальство снова со скандалом их закрывало. Получался какой-то заколдованный круг.

От дальнейшего развития событий ничего хорошего ждать не приходилось. На комбинате немедленно созвали партсобрание для рассмотрения личных дел Рабина, Кропивницкого и Вечтомова. Когда мы спросили, почему нас, беспартийных, разбирает партсобрание, нам объяснили, что наша выставка носила идеологический характер, вызвала недопустимую реакцию за границей и поэтому выходит за рамки обычных дел. Во всяком случае, парторганизация не может обойти молчанием этот факт. Моя ситуация осложнилась появлением в газете "Советская культура” статьи, которая называлась ’’Дорогая цена чечевичной похлебки”. Так власти, наконец, отреагировали на состоявшуюся в Лондоне год назад выставку. Если исходить из написанного, то автор статьи, искусствовед Ольшевский вообще ни разу в жизни не видал ни одной моей работы. Сведения он почерпнул из каталога лондонской выставки.

Мои картины назывались в статье бредом сумасшедшего, сам я — продавшимся зарубежным хозяевам, которые используют мою живопись в качестве антисоветской пропаганды. Когда я стану не нужен, меня выкинут, как выжатый лимон. В заключение Ольшевский выразил неожиданное пожелание, чтобы я нашел в себе силы стать настоящим советским художником, ибо обладаю для этого достаточным талантом. Один из моих друзей, лично знавший Ольшевского, сказал мне, что в общем-то он человек порядочный, но что в данном случае просто вынужден был подчиниться приказу. Статья Ольшевского также должна была обсуждаться на собрании. Дирекция комбината ломала голову над тем, как выйти из создавшегося положения. Из-за этой проклятой выставки на них тоже ложилось пятно. Руководителей обвиняли в отсутствии бдительности и политико-воспитательной работы, в том, что работники совершенно уходят из-под партийного контроля.

Накануне собрания меня, Льва и Колю обрабатывали в соответствующем духе. Прежде всего нас вынуждали покаяться и признать свои ошибки. Мы отмалчивались. Затем наш новый директор, не тот, который принимал меня на работу, — они у нас часто менялись - вызвал меня к себе. Он сообщил, что во всей этой истории зачинщиком являюсь я и поэтому меня немедленно уволят. Если я уйду с работы по собственному желанию, то и мои друзья последуют моему примеру, и тогда все образуется само собой. В таком случае он, директор, обещает дать мне хорошую характеристику. Я отказался. Директор побагровел. "Если не уйдете вы, — закричал он, — то уйду я!” Было совершенно непонятно, почему он закатил такую истерику, когда проще всего было бы просто-напросто вышвырнуть нас всех из комбината.

Все прояснилось, когда во время последней ’’проработочной” беседы парторг проговорился, что сверху пришло предписание ни в коем случае нас с работы не выгонять. Человек неглупый и проницательный, парторг трезво изложил сложившуюся ситуацию: ”В конечном итоге, — сказал он, - мы все находимся на одном корабле. Я понимаю, что вам трудно отказаться от ваших принципов. Но ведь и у нас из-за вас большие неприятности. А мы ко всей этой истории вообще не имеем отношения”. Он говорил спокойно и доброжелательно. Мы сказали, что тем более не хотим никакого скандала и сделаем все, чтобы его избежать. Как бы то ни было, следовало подготовиться к партсобранию. Мне в первую очередь, наверняка, придется отвечать на обвинения, выдвинутые Ольшевским. Мы с Валей долго репетировали сцену будущего собрания. Валя, с "Советской культурой” в руках, задавала вопросы. Я по мере сил и возможностей отвечал. Должен сказать, что на собрании эта "репетиция” здорово помогла.

Начавшись в 5 часов вечера, собрание, включая десятиминутный перерыв, закончилась только в 11. Большой зал был набит битком. В первом ряду сидели члены худсовета, известные, солидные, заслуженные художники, которым велели выразить свое отношение к нашим картинам. За столом в президиуме находились представители из отдела культуры МК и руководители нашей парторганизации. У дверей стояли два здоровенных парня, которые проверяли документы. Впереди шел я с картинами, за мной — Лев и рядом с ним Коля Вечтомов. Стараясь быть как можно незаметней, между нами проскользнул Саша Глезер. Секунду поколебавшись, парни все-таки его пропустили.

В соответствии с регламентом сначала должно было состояться обсуждение картин. Потом выступаем мы и отвечаем на вопросы. Парторг, который вел собрание, вдруг заметил Сашу и велел ему выйти. Тут я поднялся и сказал, что поскольку именно Глезер является организатором выставки на Шоссе Энтузиастов, то ему и карты в руки: то есть он сумеет все объяснить гораздо лучше нас. Члены худсовета, жаждавшие услышать подробности облетевшего всю Москву скандала, стали на сторону Глезера, и ему разрешили остаться. Шум стих. Глезеру первому предоставили слово. Когда мы вырабатывали общую линию поведения, то решили, что Саша, если ему дадут говорить, должен выступать как можно дольше, чтобы затянуть время. И Саша, что называется, показал высший класс. Он начала издалека, с самого детства. Рассказал о художественном воспитании в обычной советской семье, где ознакомление с живописью не шло дальше картин Шишкина. Потом поведал о первом знакомстве с творчеством Пикассо, а затем о дальнейшем увлечении современной живописью. Зал заинтересованно слушал. Однако председатель, понимая, что происходит что-то не то, явно нервничал: "Покороче!” — приказал он.

Саша невозмутимо продолжал, затем привел цитату из книги Роже Гароди "Реализм без берегов” . Вдруг его раздраженно прервал представитель из МК: ’’Откуда вы достали книжку, которая не издавалась в Советском Союзе?” ” Я отлично понимаю, куда вы клоните, - ответил Глезер. — Вам известно, что эта книга издана ограниченным тиражом специально для работников партии, вроде вас. Но так уж получилось, что один экземпляр очутился у меня. Но каким путем он ко мне попал, я вам, конечно, не скажу” . Это было слишком! Председатель объявил, что докладчику нечего больше прибавить к сказанному и попросил его покинуть зал. Мне предстояло первому делать интерпретацию собственных картин. Одну из них - ’’Улицу Пресвятой Богородицы” - объяснять было особенно трудно. Это городской пейзаж с двумя тускло освещенными на переднем плане старомодными номерными знаками в виде полукруглых крашеных жестянок. На них указано название улицы и номер дома. На той, которая побольше, изображена Богородица с младенцем Иисусом и адрес: ’’Улица Пресвятой Богородицы, дом №8” (восьмым был номер нашего собственного дома ). На меньшей нарисован Христос в терновом венце, над которым виднелась надпись: ’’Тупик №2 имени И.И. Христа”.

Я объяснил, что нарисовал так из чувства уважения к прошлому нашей родины, которая во все предшествующие века была страной глубоко христианской. Меня всегда удивляло, что в Москве, к примеру, не называют улицы в честь святых, как это принято во многих городах Запада. Я просто решил восстановить добрую старую традицию. А в названии ’’Тупик №2” подразумевалось, что идеи самые различные - философские, политические или религиозные — в своем развитии нередко заходят в тупик. Затем возрождаются и развиваются лишь для того, чтобы снова попасть в тупик №2 или №3 или №4 и т.д. Все проходит и все возникает вновь. Не стану рассказывать, сколько споров и возражений вызвала эта вещь. Мои объяснения никого, конечно, не убедили. Один за другим выступали докладчики и ругали ее на чем свет стоит. Добавлю только, что через двенадцать лет, когда мне пришлось уезжать из СССР на Запад, взять эту картину с собой мне не разрешили. Прилукский пейзаж с изображением ранней пасмурной весны, стынущих луж и ощипанной замороженной курицы на переднем плане мне казалось объяснять излишним. Где же еще и должны быть куры, как не в деревне.

’’Это вовсе не так, - возразили мне. - Вы думаете, что нарисовали просто курицу, а на самом деле от картины исходит ощущение ужаса, смерти и отчаяния. Мрачный колорит вызывает у зрителя отрицательное отношение к нашей жизни и неприятие социалистической действительности”. За совершенно невинный пейзаж с рядами современных блочных домов на переднем плане и букетом цветов у керосиновой лампы меня обвинили в прославлении старого, уходящего и отживающего и в пренебрежении к новым светлым сторонам нашей действительности. Керосиновая лампа написана, мол, тепло и душевно, а современные дома - холодно и отчужденно. Я отбивался, как мог. Доказывал, что мне отлично живется с блочном доме, в квартире со всеми удобствами. Просто огромные комплексы современных зданий выглядят довольно уныло и не располагают к идиллическим размышлениям. Но ведь современная архитектура во всем мире одинакова!

Работы Льва, который писал в то время серию картин с головами быков и ’’космическую” серию, а также колины полуабстрактные холсты обсудили примерно так же. Затем парторг прочел статью ’’Дорогая цена чечевичной похлебки” , осудил парторганизацию и себя за то, что не приняли никаких мер, когда статья появилась, и попросил задавать нам вопросы. Меня тут же спросили, каким путем мои картины попали на Запад и сколько я за них получил денег. Я отвечал: ’’Разве может, — начал я, — уважающий себя искусствовед судить о картинах, в данном случае о моих, никогда их не видя и имея перед собой лишь каталог с черно-белыми репродукциями? И еще: я никогда не отправлял картины за границу, а продавал их частному лицу. Что уже этот человек потом с ними делал, меня не касается. За картины мне всегда платили в рублях, а вовсе не валютой, как это утверждается в статье. Что же касается имен покупателей, то я их вам не скажу. Надеюсь, что нахожусь не на судебном процессе.”

Вопросы летели ко мне, как теннисные мячи, и задававшие их напряженно следили за тем, отобью я их или промажу. Итак, почему я рисую бараки и унылые блочные дома? Почему наша советская действительность представляется мне в таком мрачном свете? Почему я не передаю в картинах наши замечательные достижения? ’’Смысл вопросов как-то от меня ускользает, - сказал я. - У нас, если я не ошибаюсь, всячески превозносится и поощряется реализм. А ведь моя живопись как раз реалистична. Я рисую то, что вижу. Я жил в бараке, многие советские граждане тоже жили в бараках, да и теперь живут. И я рисую бараки. Почему это плохо? Сейчас я переехал в блочный дом и рисую кварталы блочных домов, которые меня окружают. Меня упрекают за натюрморты, за водочные бутылки и лежащую на газете селедку. Но разве вы никогда не пили водку и не закусывали селедкой? На всех праздниках, и официальных в том числе, водку пьют, и ничего с этим не поделаешь. За границей, к тому же, нашу водку хвалят, и мы этим гордимся. Да и вообще - пьют у нас много. Хорошо это или плохо, другой вопрос. Это сама жизнь. Надо ли бояться жизни?

Автор статьи считает, что и дома, в которых мы живем, и селедка, которую мы едим, и водка, которую мы пьем, и цветы, которые мы любим - то есть все, что фигурирует в моих картинах, — является ’’омерзительными клиническими отбросами” . У него получается, что, покупая картины официальных художников, Эсторик проявил хороший вкус, а организуя мою выставку, стал политическим спекулянтом. Благожелательная критика в западной прессе — всего-навсего антисоветский маневр. Но тогда получается, что и коммунистические западные газеты несут чепуху. Лондонская ’’Дейли Уоркер” даже напечатала опровержение в ответ на статью Ольшевского. И это доказывает, что советское неофициальное искусство и мои картины, в частности, составляют часть культурного наследия СССР. Однако Ольшевский объявляет, что я позорю не только советское искусство, но и целиком всю нашу страну. Он заявляет это от имени всех, тогда как я, художник, даже не имею возможности ему ответить. Ведь все, что я здесь сказал, не опубликует ни одна газета. Ольшевский об этом знает, ивы — тоже”.

Ни к чему перечислять вопросы, которые мне задавали. Некоторые спрашивали без всякой задней мысли, из простого любопытства. И наконец наступило время выносить приговор. Парторг предоставил слово сидящим в зале. Девяносто пять процентов единодушно осудили выставку на Шоссе Энтузиастов, меня и мои картины, одобрили статью Ольшевского, призвали меня раскаяться и перестать писать такие картины. Яростнее всех оказался председатель МК. ”Мы лишь зря теряем время с этим отщепенцем, — заявил он. — Знаете ли вы о том, что едва окончится собрание, как они немедленно побегут к своим иностранным друзьям, чтобы передать все на Би-Би-Си и ’’Голос Америки”? Им доверять нельзя, они нас обманывают. Недавно мне довелось присутствовать на процессе над Даниэлем и Синявским, двумя мерзавцами, которые бесстыдно изворачивались, давая показания и стремясь на этом нажить политический капитал. Посмотрите на Рабина! Он ведет себя в точности, как они. Всячески пытается себя обелить, обвинить во всем искусствоведа и Союз художников и убедить всех, что к нему несправедливы. Но он лжет! Он сам отлично понимает, кто он и что он”.

И тут произошло нечто совершенно невероятное и неожиданное. Председатель худсовета Роскин вдруг встал на мою защиту. Его выступление сыграло большую роль на собрании. Он чудом выжил в сталинское время. Однако мечты о живописи в традиции двадцатых годов, особенно ему близких, пришлось оставить и заняться дизайном. Как председатель худсовета Роскин был очень влиятельной фигурой. ”В области искусства, — сказал он, — нельзя рубить сплеча. Творчество — процесс очень сложный, и мы должны понять, что этот художник пытается понять глубину вещей. Мы не должны отталкивать его от себя, но, наоборот, попытаться ему помочь, тактично и мягко. Ведь задача вовсе не в том, чтобы схватить его за глотку и обозвать антисоветчиком, как попытались это сделать. Задача как раз — в обратном. Подобными методами было загублено немало одаренных художников, вынужденных предать свои идеалы, что стало для искусства большой потерей” .

Выступление Роскина прозвучало, как гром с ясного неба. Сидевшее в президиуме начальство побагровело от гнева, однако прервать выступление не решалось. Я не верил собственным ушам. Я знал, что в зале есть люди, очень хорошо к нам расположенные — ведь не все же, в конце концов, подонки. И поэтому, когда меня ругали, я был относительно спокоен. Но когда заговорил Роскин, я почувствовал, что к горлу подступил комок, и я вот-вот расплачусь. После выступления Роскина некоторые выступающие сбавили тон, стали говорить мягче, благожелательней. Завмастерской нашей группы даже объявил, что у него нет оснований на нас жаловаться, и что он, в общем, доволен нашей работой. Дело шло к концу. Слово взял парторг. Он сказал: ”Ну, что ж, все ясно. Собрание показало, что большинство выступающих одобрило статью Ольшевского. В ней утверждается, что выставка на Шоссе Энтузиастов была ничем иным, как политической провокацией, чего, очевидно, сами участники не поняли. Их, как и Глезера, просто использовали те, в чьих интересах было усиление международной напряженности и антисоветской пропаганды как в печати, так и на радио. Хотелось бы, — заключил он, — чтобы художники извлекли из всего этого урок и сказали бы сами, что они об этом думают” .

Я для себя, во всяком случае, решил, что каяться не буду. Вышел на трибуну и сказал, что собрание длилось больше пяти часов и что я уже не в состоянии соображать. Необходимо все обдумать, и, если можно, я дам ответ через неделю. Председатель МК тут же объявил, что я притворяюсь и всех обманываю. ”Мы только зря потеряли время”, - сказал он. Я ответил, что мне, к сожалению, нечего прибавить к сказанному, и вышел из зала. Коля со Львом повторили, примерно, то же самое и вышли вслед за мной. Спектакль закончился. Прежде всего, мы убедились, что из комбината нас не выгонят. В течение всего собрания мы вели себя вполне прилично, не ругались и не спорили и в то же время не покаялись, как того хотело начальство. И художники, и дирекция смотрели на нас если не как на героев, то уж как на людей явно интересных. Жизнь пошла своим чередом. Объявленные неприкасаемыми, я, Лев и Коля продолжали работать на комбинате.Только теперь моя ситуация ухудшилась, так как, находясь под постоянным наблюдением, я должен был каждый день являться на работу. Времени на живопись не оставалось.

Я продержался еще месяца два, чтобы не доставлять особой радости начальству, а потом подал заявление об уходе с работы по собственному желанию. В дирекции мой уход оформили молниеносно. Формальности были выполнены буквально за 15 минут. Целый год я находился без официальной работы, хотя в материальном отношении все обстояло благополучно — продал много картин. Но было страшновато, потому что над головой постоянно висело обвинение в тунеядстве и угроза, что могут выслать из Москвы. Тогда я решил попытать счастья как книжный иллюстратор. Благодаря знакомому искусствоведу, удалось получить заказ в издательстве ’’Советский писатель” . Главный художник издательства благожелательно меня принял.

Работа хорошо оплачивалась: 200-300 рублей за маленькую книжку. Опытный иллюстратор мог оформить такую за три-четыре дня. Я же переделывал макет за макетом, без конца отбрасывал неудачные варианты и провозился около месяца. Нелегко, зато на душе спокойно — никто никуда тягать не будет. Оформив несколько книжек, я подал заявление о приеме в Горком художников — профобъединение оформителей и иллюстраторов, не входивших в Союз художников. Председатель Горкома прочитал мое заявление, потом подозрительно на меня поглядел: ’’Так это вы выставлялись на Шоссе Энтузиастов?” Я молчал. ’’Досадно, досадно... Во всяком случае, если в будущем вздумаете участвовать в выставках подобного рода, то обязаны нас предупредить. Будем надеяться, что прислушаетесь к нашему совету, так как мы отвечаем за членов нашей организации и не хотим впутываться в неприятные истории. Лишь при таком условии можем принять вас в Горком.”

Надо сказать, что после выставки на Шоссе Энтузиастов все клубы, научные институты, все выставочные залы Москвы получили строжайшее указание организовывать выставки лишь с разрешения совета Союза художников. Кто знает, когда еще придется выставляться. Я согласился. Теперь, защищенный профсоюзным билетом, я целиком занялся живописью. Картины продавались очень хорощо. Появилось много отечественных коллекционеров, иностранцы, жившие в Москве, полюбили мои картины, и так как я пишу их медленно, то было больше покупателей, чем картин. С иностранцами мы тогда очень часто встречались. Нас то и дело приглашали на вечера и приемы в посольствах, так что в этом смысле мы пользовались недоступной простым смертным в Советском Союзе свободой. Иностранные друзья прямо звонили по телефону и присылали пригласительные билеты по почте.

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Tags: Евтушенко, Оскар Рабин, СССР, искусство, цензура
Subscribe

Posts from This Journal “Оскар Рабин” Tag

promo philologist июнь 19, 15:59 3
Buy for 100 tokens
С разрешения издательства "Кучково поле" публикую фрагмент из книги: Берхгольц Ф.В. Дневник камер-юнкера Фридриха Вильгельма Берхгольца. 1721–1726 / вступ. ст. И.В. Курукина; коммент. К.А. Залесского, В.Е. Климанова, И.В. Курукина. — М.: Кучково поле; Ретроспектива, 2018.…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments