Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Categories:

"Человек путешествующий сменил человека читающего" ("Антропологические путешествия" Татьяны Щербины)

В издательстве "АСТ" вышла книга известного поэта и эссеиста Татьяны Георгиевны Щербины: Антропологические путешествия / Татьяна Щербина. — М.: Издательство АСТ, 2019. — 432 с. — (Table-Talk). ISBN 978-5-17-110895-3.

Издательская аннотация: Глобализация и гугл — вот два главных слова последних лет. Бумажные карты, путеводители, неторопливое знакомство с «местным колоритом» превращаются в анахронизм, исчезающую натуру. Но именно сейчас, в век унификации, сетевых отелей и «олл-инклюзив» хочется остановиться, сойти с этого конвейера на узкую улочку маленького города — и пойти туда, где ничего этого нет. И если вы это сделаете — возьмите с собой книгу Татьяны Щербины «Антропологические путешествия». В книгу вошли эссе и стихи писательницы, вдохновленные ее многочисленными путешествиями. Это — путевые заметки в прозе и стихах. Это элегия, посвященная тихим, не затоптанным улицам, где можно посидеть в небольшом уютном ресторанчике (но с мишленовской звездой!) и выпить бокал хорошего вина. И за неспешной беседой с друзьями вспомнить, что такое настоящее, не загнанное в туристические шаблоны путешествие.



Татьяна Щербина - поэт, прозаик, эссеист. В 1989—1994 годы постоянный автор радио «Свобода». С 1991 года, как сотрудник «Свободы», жила в Мюнхене, затем в Париже. Публиковала свои работы в газетах «Le Figaro», «Коммерсантъ». Создатель и главный редактор журнала «Эстет» (1996). Первая книга стихов издана в 1991 г. Писала стихи также на французском языке: книги французских стихов Щербины опубликованы в Париже (1993, премия национального центра литературы Франции) и в Канаде. Занималась переводами современных французских поэтов, составила авторскую антологию «Современная французская поэзия» (1995). Член ПЭН-Москва и Ассоциации "Свободное слово".

С разрешения автора публикую несколько фрагментов и предисловие Татьяны Щербины из ее новой книги.


Локал и Глобал

предисловие автора

Человек путешествующий сменил человека читающего. Имея в виду чтение основополагающих книг, которые уже записаны у каждого в подкорке и благодаря которым, приезжая в то или иное место, мы его узнаем. Via dolorosa в Иерусалиме, «золотообильные», по Гомеру, Микены, победившие Трою, могила волшебника Мерлина в Бретани, в которой торчат записки с просьбами – в лесу Броселианд невозможно не поверить в подлинность героев цикла короля Артура.

Время, когда жизнь ограничивалась своим городом, и только редкие люди перемещались по континентам, кажется уже былинным. Хотя оно было еще совсем недавно. Узнавание происходит не только по книгам: все слышали про войну во Вьетнаме, про французскую колонию Индокитай - попадая в сегодняшний Вьетнам, видишь всю эту историю воочию. Страна, уничтоженная под корень, тропики, превращенные дефолиантами в пустыню, но жизнь занялась снова, в Южном Вьетнаме – на остатках французской роскоши. Добрые, улыбчивые, трудолюбивые вьетнамцы превращают страну в рай, где хочется остаться. И многие остаются. Вообще, сейчас период второго Великого переселения народов, первое было в IV-VII веках, хотя и не такое «великое», не всемирное. В связи с этим возникает вопрос: что лучше – глобализация, когда любая страна оказывается миром в миниатюре, с чайна-таунами, арабским и африканским нашествием в Европу, европейцами, переселяющимися в Азию, или своеобразие и очарование локальных культур? Всюду одни и те же бренды, мировые торговые сети, всюду этнический коктейль, объясняющийся на pidgin English – интернациональном птичьем языке.

В этом для приезжего есть удобство: стандартизация инфраструктуры, узнаваемые названия отелей, ресторанов, продуктов, но хочется путешествия в прошлое. В аутентичные, как любят это называть, Прованс или Тоскану, и чтоб Лондон – с чопорными англичанами за файф-о’клоком, красными телефонными будками и красными автобусами, а вовсе не с прозрачными и призрачными современными огурцами, кальянами и толпой в паранджах. Потому что от Лондона классического остается все меньше, и скоро он может стать неотличим от любого другого места. Многим, впрочем, это по душе. Но есть места, в России их множество, которые точно такие же, как при царе Горохе, и путешественников туда не заманишь, поскольку именно что нет инфраструктуры, без которой современный человек себя не мыслит, от старинной архитектуры остались одни воспоминания, дороги плохие, водка – единственное утешение. Такие места как раз мечтают о глобализации, а места ухоженные, сохранившие старину, не знают, как остановить поток шумных туристов и сваливающихся на голову беженцев.

В книге – рассказы о Франции и Китае, Италии и Польше, Вьетнаме и Греции, Словении и России, Швейцарии и США, Сербии и Украине, Израиле и Австрии, Лондоне и Баку, Таллине и Гоа. О том, как сказка о Золушке, в данном случае, русской, воплотилась на острове Корфу, как молятся чудотворной иконе в Ченстохове, о воспроизведенном в Цюрихе Мадагаскаре и вымышленных мирах на родине Жюля Верна в Нанте.

Мир сегодня будто завершил свое строительство - кто как мог, и предстает в качестве музея, в котором каждый и экспонат, и посетитель. Но тут парадокс: всемирная «ВДНХ», к которой все, как мог, прихорошились, одни страны потянула в прошлое, считавшееся благополучно похороненным, другие в хаос. Что дальше: будет лобовое столкновение цивилизаций или планета станет гомогенной, уподобившись всемирной паутине, но сохраняя «фольклорные» уголки и традиции? В Аппенцеле, одном из швейцарских полукантонов, жители до сих пор проводят выборы, выходя на центральную площадь и голосуя поднятием рук. В одной из народностей Китая лучшая невеста – беременная. Предки хозяев замка Дуино, в котором Рильке написал свои Дуинские элегии, где гостили Данте и Ференц Лист, создали первую международную компанию, от их имени и пошло слово такси.

И еще они, можно сказать, изменили ход российской истории. Во Вьетнаме атеисты отличаются от верующих буддистов только количеством алтарей в доме и тем, что в храмы ходят «не для веры, а для души». Пастилу, изобретенную в Коломне и экспортировавшуюся в Европу, забыли на целый век, заменив советским одноименным продуктом, ничего общего с ней не имеющим, но энтузиасты, почти случайно, возобновили ее производство. В Бордо виноделие – это религия, и я пожила в гостях у семьи, глава которой за копейки скупал виноградники, получая в довесок замки, шато, после Второй мировой войны, чтоб их спасти, и все считали его сумасшедшим, уверившись, что отныне будут востребованы только картошка и кукуруза. Теперь на эту семью, завладевшую множеством марок вин и замков, снова ставших очень дорогими, смотрят косо. А они, и тогда, нищие, и теперь, богатые, всего лишь верны традиции.

От некоторых традиций нынешние государства и хотели бы избавиться, но не получается. В Индии кастовость действует вопреки законам, от непременных пинков «низшему» до убийств собственных детей, если у них случилась любовь с представителем низшей касты. Так что традиции – это далеко не всегда идиллические картинки.

«Локал» - это пространство «своих», с ясной, хоть и не проведенной границей: квартал, деревня, поселок, маленький городок. В 1990-е я жила в Париже именно в такой атмосфере: во всех близлежащих лавочках, киосках, кафе тебя узнавали, спрашивали «вам, как обычно?» и «как дела?», теперь их все больше теснят grandes surfaces, как это называют по-французски – буквально «большие поверхности». «Локал» персонализирован и уютен, в нем занавесочки, безделушки, цветочки. «Глобал» - функционален, строг, обезличен, прозрачен, стандартизирован и все больше виртуален: заказы всего на свете через интернет, вавилонское столпотворение соцсетей и больших городов. Рассмотреть планету, на которой живешь – стало, пожалуй, одним из самых важных занятий. Я много раз ловила себя на том, что умозрительные представления о странах и культурах ломаются, когда там оказываешься, а далекая история, которую учил, становится актуальным переживанием.

Татьяна Щербина


Фрагменты из книги

Поскольку я исповедую субъективный реализм, то и путник у меня тоже - знакомый. Это человек, у которого картинка запечатляется лучше цифры, его открытия происходят в джунглях поселений, а не в дебрях схоластики. Путник никогда не был талмудистом и начетчиком. Он любит ром, звезды, его любимые картины - это подробные разноцветные карты, гиды Michelin, он мореплаватель и автолюбитель. Он - Колумб, который открывает америки для себя, потому что это раньше человечество жило по частям, и белые люди ничего не знали о красных, а желтые - о черных. Теперь мы собрались, и каждый сам по себе и сам для себя ищет пути. Мой знакомый путник искал их в симбиозе книг и секса, а теперь - в туристических агентствах. Настала эпоха великих географических открытий на новом этапе.

ЗЕЛЕНЫЕ ЧЕЛОВЕЧКИ

Корни фикуса-бенжамина,
сосен, у которых полные шишки зубов,
противовампирных осинок,
дубов с падающими желудками
сплетаются под землей в корзину,
чтоб запихнуть в нее тучный шар
планеты – от слова планировать –
летающей по четвертому солнечному кольцу,
стянутой мускулами деревьев,
упрятанной за решетку
зелеными деревянными человечками.

Не спеленутая прутьями,
планета взрывается лавой
и посыпает голову пеплом,
плачет солеными цунами,
кровоточит нефтью,
пускает газы, портя воздух,
надышанный зелеными человечками
голых платанов, одетых с иголочки елок
и, конечно же, фикусов-бенжаминов.
А сапиенсы-вампиры,
белые, желтые, черные, красные,
в зависимости от места под солнцем,
но в основе белые, как все костяные твари,
пьют хоботками нефть, присосавшись
к ягодицам планеты, выпавшим из корсета,
сплетенного оливами Средиземного моря,
речными ивами и, конечно, фикусом-бенжамином,
на который я смотрю со своей террасы.

2008, Китай, остров Хайнань,


(США)
Джим говорит мне: «В холодной войне победила все же Россия. Посмотри – русские оккупировали Америку. Не осталось самого тихого и отдаленного уголка, где бы ни жили эмигранты из России». И Джиму это нравится. Он больше за права не борется, но активно сочувствует всем, кого пытаются лишить свободы и справедливости. Показывает мне в родном Бостоне площадь Скали, в самом центре. Тут говорит, было дно – проститутки, наркоманы, бандиты. А построила квартал когда-то семья Скали, ей он и принадлежал, постепенно превращаясь в отстойник. Правительство штата все перестроило и переименовало в площадь Правительства, чтоб прежнее название не вызывало дурных ассоциаций. Скали подали в суд: что ж такое – как дно, так Скали, как фешенебельная площадь – так имени правительства. И семья Скали выиграла суд. – Понимаешь, - говорит Джим, это и есть Америка.

(Баку)
«Нефть принадлежит одному человеку», - говорит водитель. Он очень гордится и этим человеком, и тем, что Азербайджан сочится нефтью. Нефть – дар Божий. Я возражаю: «Скорее, проклятье. Нефтяные страны – третий мир, где шейхи сорят миллиардами, а население бедствует. Если б доходы от вашей нефти разделить на всех жителей, хорошо б они жили?» - Все были бы миллионерами, - отвечает водитель. Он сетует на то, что без взятки невозможно ни одно простейшее движение, на то, что у каждого можно отнять его бизнес, если он приглянется «одному человеку», дачный участок, как отняли у него самого, поскольку на его участок положил глаз кто-то «близкий к». Потому по возможности, как и в России, стараются перевести деньги в швейцарские банки и бизнес тоже куда-нибудь подальше. Только здесь все резче, виднее – пространство маленькое. Сетования сочетаются с чувством привилегированности: быть азербайджанцем, жить в стране Гейдара Алиевича, стране с великим прошлым и великим будущим. Великое будущее обеспечивается нефтью, повсюду стройки, и это единственное, что бакинцам дружно не нравится: город не узнать, сносят старинные дома, строят новодел. Когда я прилетела, над городом стоял густой смог: то ли пыль от строек, то ли туман, никто так и не понял. Обычно здесь воздух прозрачен, поскольку Баку в переводе означает «город ветров», и ветры дуют то с моря, то с гор, из-за чего температура воздуха меняется сто раз на дню. Климат тяжелый - город стоит на море, и сырость пронизывает до костей. Плюс нефтяное «амбрэ» и загазованность от пробок, тем более что пару раз в день движение перекрывают для проезда кортежа «одного человека» и его гостей.

(Франция))
Мы бродили по дремучему лесу Броселианды, вспоминая фильм «Сонная лощина» - казалось, что сейчас он воплотится наяву. Подошли к фонтану Вивианы – там они познакомились с Мерлином, а чуть подальше – его могила, усыпанная цветами, представляющая собой скромную мегалитическую композицию (может, и расколовшийся камень), в щели которой записки засунуты столь же плотно, как в Стене Плача в Иерусалиме. Саша говорит: достань, посмотри, что люди пишут. Я отнекиваюсь: нехорошо читать чужие письма. – Ну хотя бы одну, узнать, о чем просят Мерлина. Ладно, одну развернула. Молодой человек обращается к волшебнику с таким живым чувством, будто он не только существовал реально (бретонский исследователь Броселианды M. Poignard утверждает, что история Артура – подлинная, и кости Мерлина, которые были обнаружены в могиле – кельту Мерлину и принадлежат), но и поныне творит чудеса. – Мерлин, помоги мне, пожалуйста, срочно найти хорошую работу, - просит юноша, объясняя, почему ему так приспичила хорошая работа. Ради любимой девушки, естественно. Записка длинная, в конце юноша выражает уверенность в том, что Мерлин ему обязательно поможет: он же свой, родной, бретонец.

***

Добывать цветок соли – тяжкий труд и постоянный риск. Чтобы соль кристаллизовалась, надо, чтоб пятнадцать дней подряд светило солнце. Начнет накрапывать дождь – все пропало. А собранная соль выдерживается три года, чтоб потерять всю свою влагу, только после этого ее продают. Город Мюнхен в Германии тоже был построен на соли, но мысль баварцев работала в другом направлении. Двое монахов (Мюнхен в переводе – монах), вооружившись лопатами, перегородили дорогу – через эту местность пролегал соляной путь – и начали собирать с проезжих торговцев дань. На эти деньги город и построили. Французы же поступают всяко, но ценят только то, что сделали своим трудом и умением, потому именно они оказались основоположниками современной цивилизации. Кино, автомобиль, воздухоплавание, скафандр, фонограф, вакцина, консервы, дома моды, скоростные поезда – всё их изобретения. А то, что изобрели не сами, как вино или соль, стараются довести до совершенства. Знаменитый постулат Гермеса Трисмегиста в «Изумрудной скрижали» - «Что снаружи, то и внутри, что вверху, то и внизу» - воплощен французами как ни одной другой нацией. Во Франции божественное проявляется в земном, духовное - в материальном, чистое бюргерство или небрежение тканью жизни воспринимается как гуманитарный сбой.

***
Гренобль – столица французских Альп и некогда суверенного герцогства Дофине – город-инвалид. Его разбомбили американцы в конце второй мировой войны, охотясь на немцев, которые не зря звали Гренобль «маленькой Сибирью»: город, окруженный заснеженными зимой горами, был центром французского Сопротивления. Так что фашистов партизаны уже уничтожили, и американцы попусту раскурочили архитектурный ансамбль. Центр Гренобля больше всего похож на Париж. И здесь открылось в 1739 году первое во Франции кафе (после открытия первого ресторана – «Прокоп» – в Париже) - «Круглый стол». Оно открыто и сейчас, а название его связано вовсе не с королем Артуром и рыцарями круглого стола, а с идеями равенства и братства, которые распространились в Гренобле за полвека до революции. Началась она именно здесь, когда Ассамблея (парламент) Дофине собралась, чтоб потребовать от короля проведения реформ. Король ответил ее роспуском. Парламентарии восстали, и когда королевская армия прибыла для усмирения, народ стал срывать с крыш черепицы и забросал ими солдат. Идея родилась, вероятно, из географического положения города: как написал Стендаль, «здесь каждая улица кончается горой». Можно было бы кидаться камнями с горных вершин, но крыши – ближе. Стендаль, кстати, не любил свой родной город и не упускал случая лягнуть его пером, в частности, ему казалось, будто «фасады перестроены двадцать лет назад», хотя еще далеко было до этих уродливых бетонных коробок 60-70-х годов, заткнувших дыры, проделанные бомбами, но горы, взявшие город в кольцо, возможно, и навевали депрессию в начале 19 века, когда еще не существовало альпинизма, лыжного спорта и зимних Олимпийских игр. Не было и «шариков» или «яиц» - это уникальный здешний городской транспорт: канатная дорога, на которой подвешены четыре прозрачные сферы, перевозящие из нижней части города в верхнюю, на гору Шартрез. Больше нигде так не полетаешь над городом в прозрачной скорлупе. «Яйца» на Пасху даже украшают – яйца все же.

(Швейцария)

***

Санкт-Галлен – маленький тихий городок, но тут есть место «всемирно-исторического значения», то что называется. Александрийская библиотека сгорела, и человечество лишилось драгоценнейших древних книг, а здешняя монастырская библиотека их сохранила. Некоторые книги VIII и IX веков лежат тут раскрытыми, под стеклом – это Библия, переписанная монахами с их собственными комментариями и переведенная на немецкий не для того, чтоб перевести (не дай Бог: видоизменять путем перевода священный текст считалось до реформации страшным грехом), а чтоб разобраться. Никто, кроме самих монахов, этих книг не видел, но и то они не смели прямо так взять и написать на родном языке божественное, потому переведенное писали между видимых строк симпатическими чернилами. Они проступают только при определенной подсветке. В монастырской библиотеке электричества нет, чтоб не испортить книги, а над книгами светятся маленькие спецлампочки, позволяющие прочесть невидимое. Можно сказать, монахи эти были предвестниками реформации, случившейся восемьсот лет спустя, а в Санкт-Галлене и реформа проходила «отдельно» от остальной Швейцарии, то есть реформатор у них был свой, местный, по имени Вадиан (ему стоит памятник в городе), и смена конфессии прошла без насилия, просто построили стену: в одной части жили католики, в другой – протестанты. Потом стену снесли, а в городе по сей день живут и католики, и протестанты.

***

Образ прекрасной и романтической Европы ассоциируется у меня с Бель Эпок, от которой остались одни следы, а в Швейцарии именно в нее и попадаешь.
Где вот встретишь полицейское управление, расписанное художником этой самой Бель Эпок, первым абстракционистом, Аугусто Джакометти, в солнечных тонах, будто попал на курорт? В Цюрихе. Всемирно знаменитый скульптор Альберто Джакометти, его младший родственник, которому отведены несколько залов в цюрихском музее изобразительных искусств Kunsthaus, уже – не из Прекрасной Эпохи, а из трагической. В Прекрасной тоже были трагедии, но личные, иногда кажется, что характер и количество этих личных трагедий и переросли в Первую и Вторую Мировые войны.

В богатой коллекции Кунстхауса есть картина малоизвестного художника, примечательная стоящей за ней историей. Это портрет дочери Альфреда Эшера, памятник которому стоит в самом сердце Цюриха, на площади перед центральным вокзалом, Hauptbahnhof. Эшер был одним из основателей современной Швейцарии: создал крупнейший банк, страховую компанию, Политех, лучшую в мире систему железных дорог, инициировал строительство Готардского тоннеля и был одним из главных политических деятелей Швейцарии. И вот он заказывает портрет своей дочери Лидии художнику Карлу Штауффер-Берну, молодому, но уже известному портретисту. Лидия, замужем за сыном видного политика, влюбляется в художника, а он в нее, и они бегут в Италию.

Потому что в Бель Эпок сословные правила и «буржуазная мораль» оставались прежними, а изменившаяся – вместе с фотографией, кино и теми же железными дорогами - картина мира толкала молодое поколение на всевозможные вольности, и история Лидии была отнюдь не единичной. Могущество Эшера простиралось далеко, так что отцовский гнев настиг беглецов и в Италии, Карл так и не успел создать «Новый храм Искусства», о котором мечтал – его арестовали, а Лидию определили в психбольницу. В 1991 году оба кончают с собой. Бель Эпок – это конфликт прекрасного старого с прекрасным новым. Дальше пойдут только конфликты ужасного с ужасным.

***
Кальвинизм оставил свою печать на кантоне Женева, здесь надо искать не красот, тут решаются важные дела (европейская штаб-квартира ООН), регулируются финансовые потоки (ВТО), вот скамейки – это средневековые банки: на них меняли деньги, давали взаймы, а если какой меняла и ростовщик обманывал, его скамейку ломали. Скамейка – это banca (отсюда банк), сломанная скамейка – banca rotta (отсюда банкрот). А вот скамья, на которой любил сидеть Карамзин – 126 метров длиной. Вдоль нее идет каштановая аллея, на которой один каштан, дальний, согнувшийся в три погибели, называется «официальным». Нечто вроде сурка Фила по-женевски. День прихода весны в Женеве – это день, когда официальный каштан выпускает первый листик, о чем радостно сообщается в новостях. Традиции – почти двести лет, но в отличие от сурка, каштан все тот же. В последние годы климат сбоит настолько, что листок полез в январе, потом и вовсе в декабре, и городские власти задумались о том, не спилить ли его. Может, оттого и сбои, что он слишком стар, того и глядишь, помрет на рабочем месте, и весна больше никогда не наступит.

***
Погода портилась с каждым метром продвижения по историческому перевалу: температура здесь ниже, чем везде в Швейцарии, градусов на десять, гром гремит, молнии сверкают, ветер сбивает с ног. На невысокой горе посреди дороги еще один памятник – это сам Суворов, видный отовсюду, но почти игрушечный на фоне громоздких скал. Мы остановились, увидев надпись со стрелкой куда-то вглубь: «Музей Суворова», который вообще-то называется Национальным музеем Сен-Готтарда, но это специально для русских, для ясности. Музей уже закрывался, шесть вечера, но служительница сжалилась над нами и пустила посмотреть экспозицию, хотя пока нас интересовали вещи более прозаические: туалет и поиск отеля, где мы собирались ночевать, адрес же его значился весьма неопределенно: «отель La Claustra, Сан-Готтард».

Вот он, перевал, но никаких отельных признаков, да и дороги какие-то, как в России, а не как в Швейцарии. Нас предупредили, что отель в скалах, но обычно еще издалека видишь указатели, тем более, отель – четыре звезды, над такими еще и флаги развеваются, а тут – полное запустение и неприветливые серые горы. Служительница показала нам открытки «Клаустры»: это – вид снаружи (скала с неприметной дверкой без надписи), а это – внутри (накрытые столы, свет, люди). «Пять минут отсюда, даже меньше», - успокоила она нас и подарила открытки для ориентации на местности.

Мы свернули сначала на первую с позволения сказать дорогу, но уперлись в плотину, едва удалось развернуться над обрывом (и ведь темнеет быстро!), свернули в следующую, и только вид стоящих возле скалы дорогих машин дал нам надежду на то, что цель рядом. Я открыла дверцу, за ней была вторая, на которой я, в полной тьме, светя себе зажигалкой, разглядела кнопку с подписью “La Claustra”. Мы назвали себя, дверь открылась, и мы попали в длинный корридор, вырубленный в скале, по стенам текла вода, и где-то впереди горели свечи. Наконец, мы дошли до обитаемого пространства: полумрак, мы, как хоббиты, внутри горы, поднимаю глаза вверх – ни окошечка, ни просвета, вот где настоящая клаустрофобия. Ну конечно – «Клаустра»! – Нет, - возражает хозяин, Жан Одерматт – это от латинского слова «монастырь». Моя идея была в том, чтоб создать центр, где встречались бы художники, ученые, как в Средневековье монастыри были центрами интеллектуальной жизни.

Встречают аперитивом, здесь же – курительная не сказать, что комната, просто отсек пещеры, где горный потолок – высоко-высоко. Мы – под горой, а сама она – 2050 метров. Выпиваю вина, иду смотреть нашу комнату. Всего их 17. Все маленькие, скупо обставленные: две кровати, умывальник с зеркалом, которое, когда выключишь свет, превращается в фотографию, тумбочки. Почти по-солдатски. А душ и туалет – в коридоре, не один, конечно, их там много, и они – не допотопные, современные, и полотенец навалом, но все же непривычно. Ни одна комната не запирается. - Как? (это я восклицаю в ужасе). – А зачем? – отвечает мне девушка горничная (она же предстанет через час в качестве официантки), наши клиенты никогда не зайдут в чужую комнату, случайных людей у нас не бывает. Позже Жан Одерматт объясняет мне то же, но с концептуальным уклоном: «Моя идея была в прозрачности, открытости. У нас и лампы – дневного света, разных цветов, вечный день, а не вечная ночь. Мы – в замкнутом пространстве, но внутри него все открыто, и ресторан – это стеклянный куб. Границы – снаружи, а мы, оказавшиеся вместе – одна компания». И вправду – ни в одном отеле постояльцы не заговаривают друг с другом, а здесь, как в войну – все свои и почти родные. Это же и есть бункер, их тут, на перевале – сотни.

Во вторую мировую боялись, что Гитлер нападет, но он держал в швейцарском банке деньги и атаковать не решился. Бункеры построили здесь потому, что Сан-Готтард – самое защищенное место в стране. Можно перекрыть тоннель, горную и железную дороги, и перевал полностью изолирован. До 1996 здесь оставались казармы, где спали солдаты, теперь – конференц-зал, освещенный разноцветными лампами. Тут и джакузи, и хаммам – все как положено. Ощущение необычное: не работают мобильные телефоны, радио, телевизор, даже не верится, что вокруг есть другой мир, этот только что виденный мир становится столь же далеким, как звезды, которых отсюда тоже не видно.

***
Гений места – русская художница Марианна Веревкина, ученица Репина. Николай Второй подписал ей бумагу (она выставлена в музее современного искусства, созданного Веревкиной), чтоб ее с ее горничной пропускали на границах: виз тогда не существовало. Сначала она поселяется в Германии, но узнав о том, что в Асконе создают художественно-теософскую коммуну, Веревкина с мужем и горничной, переезжает на Лаго Маджоре. Она – ученица не только большого художника, но и большого философа – Владимира Соловьева.
Монте Верита, «гора истины», возникла в 1900 году, когда несколько молодых людей из богатых семей купили этот холм, чтоб создать там светский монастырь – прочь от индустриализации, стрессов, нового века, пугающего стальными челюстями. Монте Верита – родина веганства, ее обитатели питались только растительной пищей, проводили время в теософских беседах, писали картины, стихи и строили домики, называя их «воздух-свет». Домики деревянные, аскетичные, кажется, будто попал в Переделкино. Коктебель Макса Волошина был создан именно по модели Монте Верита, где он был частым гостем. После провалившейся революции 1905 года сюда хлынули студенты из России.

Веревкина, купившая домик неподалеку, часто наведывалась сюда, вместе со своим гражданским мужем, тоже художником, Алексеем Явленским. Муж был «спиритуальным», как было принято у символистов, а в обыденном смысле его женой была та самая горничная, Елена Незнакомова, с которой у них был общий сын. Их правнучки до сих пор живут в Локарно, соседнем с Асконой городке. Вольные нравы коммуны, беззаботная жизнь – казалось, рай мог длиться вечно, но просуществовал всего двадцать лет, поскольку содержала бедных художников мать одного из них и, приехав однажды проведать строителей нового мира, была шокирована длинными волосами и попранием морали, которую тогда называли «буржуазной». Был и внутренний раздрай: веганы доносили друг на друга, застукав кого-нибудь в городе за поеданием колбасы, и любовный треугольник Веревкиной тоже вскоре распался. «Коммунальные» отношения всегда драматичны.

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Tags: Татьяна Щербина, книги, путешествия
Subscribe

Posts from This Journal “Татьяна Щербина” Tag

promo philologist november 4, 02:34 1
Buy for 100 tokens
Боккаччо Дж. Декамерон: В 4 т. (7 кн.) (формат 70×90/16, объем 520 + 440 + 584 + 608 + 720 + 552 + 520 стр., ил.). Желающие приобрести это издание могут обратиться непосредственно в издательство. Контакты издательства: ladomirbook@gmail.com; тел.: +7 499 7179833. «Декамерон»…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments