Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Categories:

Петер Бири. "Достоинство как самостоятельность"

В декабре в Издательстве Ивана Лимбаха выходит книга Петера Бири «Жизненный выбор. О многообразии человеческого достоинства» в переводе Дмитрия Сильвестрова. Купить книгу можно будет здесь: http://limbakh.ru/index.php?id=10

Петер Бири – швейцарский писатель и философ. С 1993 года в Свободном университете Берлина руководил кафедрой философии языка и аналитической философии, однако, через 14 лет он оставил преподавание в знак протеста против современной модели финансирования академической и образовательной систем. В 2010 году был награжден медалью Лихтенберга за выдающиеся научные исследования.



О книге: Что такое достоинство? Откуда оно берется? Что оно означает для каждого из нас? Как мы его теряем? Можно ли вернуть утраченное достоинство? Ясно и точно описывает швейцарско-немецкий философ и писатель Петер Бири достоинство как сложное, системное, ключевое понятие нашего самосознания, не как теории или дефиниции, но как опыт и проблему жизни в ее важнейших моментах и в ее повседневности. Автор раскрывает спектр понятий достоинства, анализируя его природу в многоголосой оркестровке историй, притч, интеллектуальной игры и противоречивой аргументации. Опираясь на примеры из собственной жизни, из мировой литературы, из фильмов, автор увлекает читателя драматическими поисками ответа на экзистенциальный опыт угрозы человеческому достоинству. Поисками равновесия, основанного на самопознании и самоопределении. Книга нацелена на поддержку и помощь в защите и обретении собственного достоинства в обществе размытых моральных ценностей и пренебрежения к личности.

В 2015 году за книгу «Жизненный выбор: О многообразии человеческого достоинства» Петер Бири стал лауреатом премии Tractatus, которая с 2009 года ежегодно вручается по результатам австрийского междисциплинарного симпозиума Philosophicum Lech, на котором обсуждаются наиболее актуальные вопросы современной философии.

С разрешения издательства Ивана Лимбаха публикую фрагмент из книги.


Достоинство как самостоятельность

Мы хотим сами определять свою жизнь. Хотим иметь возможность самим решать, что делать и что оставлять без внимания. Мы не хотим зависеть от власти и желаний других. Мы не хотим жить по указке других. Мы хотим быть независимыми и самостоятельными. Все это описывает элементарную потребность, без которой свою жизнь мы не можем себе представить. Могут наступить времена, в которые эта потребность перечеркивается, и такие времена могут затянуться надолго. Но сама потребность не исчезает. Это внутренний компас нашей жизни. Разнообразный опыт проявления человеческого достоинства вытекает из этой потребности. В ситуациях несамостоятельности, зависимости и бессилия мы испытываем чувство утраты собственного достоинства. Тогда мы делаем все, чтобы преодолеть зависимость и беспомощность и отвоевать утраченную самостоятельность. Ибо мы уверены: ею обосновано наше достоинство.

Как бы ясно и просто ни звучали слова, которыми мы разъясняем и заклинаем нашу самостоятельность, опыт, о котором идет речь, совсем не прост и не ясен. И это не целостный опыт, не монолит. Быть самостоятельным — может означать очень многое и очень разное. Если мы хотим измерить глубину идеи человеческого достоинства, так, чтобы верно отобразить эту жизненную форму, мы должны представить себе множество ситуаций, скрывающихся за простыми, убедительными словами. Мы не одиноки и не можем делать все сами. Мы многократным образом зависим от других, и они зависят от нас. Они нам необходимы. Что из этого создает естественные человеческие отношения, без которых мы не в состоянии обойтись? И что мы переживаем как зависимость, которая угрожает нашему достоинству?

Быть субъектом

Чтобы ответить на этот вопрос, нужно обратиться к истории понятий, которая напомнит нам, чтó мы за существа, какого рода самостоятельности мы добиваемся и почему она для нас столь важна. Нужно вдуматься в то, чтó значит быть субъектом. Какие качества приводят к тому, что мы ощущаем себя субъектами — а не объектами, предметами, вещами или всего лишь телами? Каждый из нас — центр переживаемого. Так или иначе определенным образом мы это чувствуем, это и означает быть человеком. Люди суть телесные существа с внутренней перспективой, внутренним миром. Это многомерный мир. Самое простое в нем — телесное восприятие. Сюда относится ощущение положения своего тела и его движений, но также и типичные телесные ощущения: вожделение, наслаждение и боль, тепло и холод, головокружение и тошнота, легкость и тяжесть.

Сюда входит опыт, который мы приобретаем с помощью органов чувств: все, что мы видим, слышим, обоняем, пробуем на вкус и осязаем. Дальнейший слой переживаний образуют чувства: скажем, радость и страх или же зависть и ревность, грусть, меланхолия. Наши желания следуют определенной модели. В том, что мы желаем, находит выражение то, что мы чувствуем. И наши желания прочитываются в том, что мы себе представляем: в наших фантазиях и наших мечтах. Все нами переживаемое имеет временнóе измерение. Оно укоренено в воспоминаниях и в проекте будущей жизни с ее надеждами и ожиданиями. Из всего этого развивается создаваемый нами мысленный образ мира: то, что мы о нем думаем и во что верим, что считаем истинным и что ложным, обоснованным и необоснованным, разумным и неразумным.

Это и есть то, что называется быть субъектом: то есть быть центром переживаемого, или, можно сказать и так: существом, которое обладает сознанием. Переживаемое выражается в поведении, которое может быть и непроизвольным, просто движением: подергиванием, спазмом, морганием. Оно может отвечать внутреннему переживанию и тем самым становиться заметным, но при этом не возникать из этого переживания и не являться его выражением. Только если поведение является выражением переживаемого, можно считать его действием. То, что в переживаемом стоит за действием и в нем выражается, суть мотивы этого действия. Я делаю что-то, так как я что-то чувствую и чего-то желаю, так как я о чем-то помню и что-то представляю себе, так как я что-то обдумал и считаю, что это правильно. Если все это так, тогда я инициатор своего поведения, деятель, который свое деяние развивает из переживаемого. И мотивы, которыми я руководствуюсь, придают смысл тому, что я делаю.

Мы способны обсуждать мотивы наших деяний. Мы способны найти слова для переживаемого нами и сказать, исходя из каких мыслей, желаний и чувств мы действуем. Таким образом мы можем предстать понятными в наших деяниях, как для других, так и для самих себя. Мы можем рассказать историю наших мотивов, поясняя отдельные действия или более протяженные отрезки наших деяний. Мы существа, которые способны рассказать свою жизнь. Субъект, можно сказать, это своего рода нарративный центр тяжести. Мы — те, о ком повествуют истории наших мотивов. Истории воспоминаний, истории о переживаемом в настоящий момент, истории о том, каким мы представляем себе наше будущее. Истории о том, где мы берем свое начало, как мы стали тем, что мы есть, и что мы намерены делать. В таких историях возникает представление о самом себе: образ того, как мы видим самих себя.

Наш опыт субъектов открывает нам гораздо большее значение в нашей жизни мыслей, чувств, фантазий и желаний, нежели показывает внешняя биография. А также и внутренняя, сознательная биография. Со временем мы понимаем, что существует измерение, охватывающее те мотивы наших деяний, которые таятся во тьме, и что жизнь субъекта может быть направлена на осознание этих мотивов. Не то чтобы субъект постоянно должен быть этим занят. К тому же могут быть достаточные причины оставить какие-то вещи во тьме, даже и навсегда. Однако субъекта характеризует то, что он знает о существовании неосознанных, скрытых мотивов и о возможности углубить радиус самопознания.

Образ самого себя, присущий каждому из нас как субъекту, это не только представление о том, какие мы есть, но также о том, какими мы хотели и должны были быть. Нас как субъектов характеризует то, что мы в состоянии сделать самих себя предметом оценки и задаться вопросом, удовлетворены ли мы тем, что делаем и испытываем: одобряем ли мы это или отвергаем. Субъекту по самой его природе присуща возможность переживать конфликт между тем, что он есть, и тем, чем он хотел бы стать, но потерпел неудачу. Субъект поэтому существо, которое способно к самоцензуре, способно запрещать себе определенные действия, но также и мысли, желания, чувства, фантазии. Благодаря этой способности субъект может упрекать самого себя. Субъекты могут жить во внутреннем разладе с самими собой, задаваясь вопросом, могут ли они себя уважать — или должны презирать за все то, что они переживают и делают.

Субъекта характеризует, что таким образом он может ставить под сомнение самого себя, а не продолжать жить как ни в чем ни бывало, словно управляемый извне. И он не ограничивается сомнением. Субъекты в состоянии не только сомневаться в себе, но и планомерно влиять на себя, в желаемом направлении меняя себя в том, что они переживают и делают. Потому что мы не только жертвы непроизвольно развивающегося переживания, но с определенной дистанции можем судить о том, возможно ли для нас думать, желать или чувствовать на новый лад, с тем чтобы сделать шаг к соответствующему изменению. В этом случае мы делаем что-то с собою и для себя. Можно было бы сказать: мы работаем над собственной внутренней идентичностью.

Теперь мы располагаем первым, пока только эскизным, образом того, что значит быть субъектом. Этот образ станет в дальнейшем более детальным, более глубоким и более четким. Все, что происходит с нашим достоинством, теснейшим образом связано с тем, что мы делаем с собой как субъекты. Если наше достоинство подвергается опасности, это часто связано с тем, что опасность угрожает нашей жизни, нам как субъектам. Исследуя отдельные угрозы нашему достоинству и способы его защиты, мы, разумеется, будем все глубже проникать в опыт, который требуется нам как субъектам.

Быть самоцелью

Как субъекты мы не хотим, чтобы нас просто использовали. Мы не хотим быть простым средством достижения цели, которую ставят себе другие, и которая является их целью, а не нашей. Мы хотим, можно сказать, чтобы с нами обходились как с целью самой по себе, целью в себе, чтобы нас рассматривали как самоцель. Если с нами так не обходятся, это не только неприятно. Гораздо хуже: мы чувствуем, что в нас презирают и даже уничтожают субъектов. Если такое случается, мы переживаем это как попытку лишить нас достоинства. В той мере, в какой наше достоинство зависит от того, как обходятся с нами другие, ожидается, что, основываясь на притязании и праве, оно будет использовано не как средство достижения цели, но с ним будут обходиться как с самоцелью.

Во время одного путешествия я заглянул на ярмарку и увидел там зрелище, в возможность которого никогда бы не поверил: состязание в швырянии карликов. Какой-то силач хватал одного из маленьких человечков и швырял его как можно дальше на мягкий пружинящий мат. Карлик был в специально уплотненной защитной одежде, снабженной ручками для бросания, и в шлеме. Толпа, раскрыв рот, глазела на зрелище, хлопала в ладоши и орала при каждом броске. Самый удачный бросок достигал почти четырех метров. Я выяснил, что бросаемый человечек уже участвовал в международном турнире по швырянию карликов. Это действительно имело место: первенство мира по швырянию людей. Вернувшись домой, я узнал, что этим делом занимались суды на самом высшем уровне. Во Франции Conseil d’Etat запретил практику швыряния карликов, и Комиссия по правам человека ООН отклонила жалобу на это решение. Обоснование в обоих случаях гласит: необходимо защитить человеческое достоинство.

Такова же была и моя спонтанная реакция на ярмарке: так нельзя поступать с человеком, это нарушает его чувство собственного достоинства. «Здорово, правда?» — воскликнул человек рядом со мною при особенно дальнем броске. «Отвратительно, — сказал я, — просто невыносимо!» — «Да почему же? —повернулся ко мне человек раздраженно, — никто его к этому не принуждал, ему платят за это, а какой кайф!» — «Это ранит его достоинство!» — воскликнул я в бешенстве. Странно было произнести это торжественное слово среди горланящей толпы — вроде того как судорожно глотнуть воздух, выныривая из потока воды. «Чепуха, — сказал человек и повернулся, чтобы уйти, — причем здесь достоинство?» <…>
Существует также потребность во внутренней самостоятельности: по возможности, самим определять, чтó мы думаем, чувствуем и хотим; быть независимыми от других; не следовать чужим указаниям. Если же нам не удается добиться такого рода самостоятельности, мы можем воспринимать это как угрозу нашему человеческому достоинству. Но в чем же она состоит, наша внутренняя самостоятельность?

Она не может состоять в том, чтобы вообще не испытывать влияния со стороны других. Быть самостоятельным в своем внутреннем мире не означает быть отгороженным от всего, что вовне, быть безразличным и бесчувственным по отношению к посторонним влияниям. Словно ты живешь на необитаемом острове или в бункере. На то, как мы живем и воспринимаем свою жизнь, в том числе и свою внутреннюю жизнь, влияют тысячи людей. И мы сами хотим этого. В этом возможность развития и раскрытия наших способностей. Как мы увидим в следующей главе, такое взаимовлияние присуще природе подлинного общения, которое также представляет собой форму достоинства.

Что же тогда представляет собой различие между самостоятельностью и внутренней несамостоятельностью, которое становится проблемой для сохранения собственного достоинства? Это различие связано с тем самым, что делает нас субъектами. Нам нужно, чтобы в нашей, также и внутренней, жизни не просто что-то происходило. И в том, что происходит в нашей внутренней жизни, нам нужно не только плыть по течению. Происходящее внутри нас может стать темой, которую мы обсуждаем и которая нас заботит.
То, как при этом мы можем действовать, и как выглядит достигнутая самостоятельность, определяется тем, что происходит внутри нас. Первое проявление самостоятельности — это самостоятельно думать. Многое из того, что мы думаем, полагаем и говорим, возникает прежде всего вследствие подражания и привычки.

Нам подсказывают, и мы бессмысленно повторяем. И это работает: соответствует тому, о чем тараторят другие. Самостоятельное мышление, будучи присуще достоинству как образу жизни, сказывается в особой бдительности по отношению к тому, что говоришь и думаешь. «Что это в точности значит?» и: «Откуда, собственно, я это знаю?» — таковы два вопроса, в которых выражается эта бдительность. Самостоятельность проявляется в том, что эти вопросы становятся нашей второй натурой. Они вызваны пониманием, что многое, кажущееся значительным, таковым не является; многое, что кажется мыслью, не является мыслью; о многом из того, что мы привыкли думать и во что верить, мы не знаем, почему мы, собственно, так думаем и почему в это верим. И то, что выглядит как ценная мысль, возможно, лишь дешевая фраза.

Быть самостоятельным значит относиться скептически к пустым словам и плоским суждениям. Значит быть самоотверженным и непреклонным в поисках ясности и мыслительных обобщений. Кто в этом смысле самостоятелен, тот испытывает потребность ориентироваться в том, что он думает, и подвергать сомнению свои убеждения. В этом широком смысле он испытывает потребность вырабатывать собственные суждения. Он всегда настороже, если его пытаются соблазнить и одурачить лозунгами и словами-пустышками. Он не позволит себя опекать в том, что считает истинным и значительным. Не даст себя обмануть — ни закадычной компании, ни газетам, ни политикам, ни семье или клану. Он будет доверять собственному рассудку. Собственным основаниям и доказательствам. Собственному опыту. Он сам будет режиссером того, что он думает.

Самостоятельно думающему противостоит попутчик в мыслях, сервильный служитель с чужими мыслями и чужими высказываниями. Это ведомая шестеренка, он живет ходячими мнениями, пустыми призывами и риторическими огрызками, мелькающими на его внутреннем подиуме и вырывающимися наружу тусклыми фразами. Разницы между болтовней и развитием мысли он не знает. Потребность в разъяснении, проверке, коррекции ему неведома. Он говорит то, чего ожидают от него в его закадычной компании, в ходе предвыборной борьбы или в ток-шоу. Он идеальный приверженец политической линии. Невыносимо слушать его заранее известные фразы, его разглагольствования выглядят недостойным спектаклем.

Мы крайне чувствительны к тому, что нам не дают думать самостоятельно и хотят заставить нас лишь вторить чужой болтовне. Это не только раздражает, это ущемляет наше человеческое достоинство. Оруэлл описал уничтожение этой формы достоинства. «То, что ПАРТИЯ считает правдой, и есть правда», — говорит О’Брайен Уинстону. Он поднимает руку и показывает Уинстону четыре пальца. Сколько пальцев, спрашивает он Уинстона. «Четыре», — говорит Уинстон. «А если ПАРТИЯ говорит, что их не четыре, а пять, — тогда сколько?» — «Четыре». И тогда О’Брайен подвергает его пытке до тех пор, пока не разрушается даже эта элементарная форма мыслительной самостоятельности — доверие к собственному восприятию и элементарное умение считать. «Что я могу сделать? — кричит Уинстон в отчаянии. — Как я могу изменить то, что у меня перед глазами? Два и два — четыре». — «Иногда, Уинстон. Иногда — пять. Иногда — три. Иногда — и то, и другое. Постарайся как следует».

Он увеличивает боль, которую причиняет Уинстону. «Сколько пальцев, Уинстон?» — «Четыре. Наверное, четыре. Я увидел бы пять, если б мог. Я стараюсь увидеть пять». — «Чего ты хочешь: убедить меня, что видишь пять, или в самом деле увидеть?» — «В самом деле увидеть». И тогда О’Брайен произносит слова, которые невозможно превзойти по их жестокости, ибо они не что иное, как манифест уничтожения достоинства и разрушения самостоятельного мышления: «Когда ты нам окончательно сдашься, это произойдет по твоей собственной свободной воле. Мы уничтожаем еретика не потому, что он нам сопротивляется: пока он сопротивляется, мы его не уничтожаем. Мы обратим его, мы подчиним себе его дух, его внутренний мир, мы заново его переделаем… Он примет нашу сторону, не для вида, но на самом деле, умом и сердцем. Мы сделаем его одним из нас, перед тем как его убьем. Для нас просто невыносимо, чтобы где-то в мире существовали неверные мысли, пусть тайные, пусть бессильные».

Самым худшим, как говорят жертвы пыток, которых в показательных процессах принуждали к ложным показаниям и низкопоклонничеству перед идеологией, были не боль и не нанесение увечий. Самым худшим было посягательство на их достоинство самостоятельно мыслящих личностей. Спасение видится в формальном признании. Тот самый путь к бегству, который О’Брайен пытается отрезать Уинстону.

Достоинство внутренней самостоятельности связано не с удачливостью, а с сознанием цели и попыткой ее достижения. Не тому не хватает достоинства, кому не удается быть самостоятельным, из-за того что у него отсутствует мыслительный кругозор и он то здесь, то там спотыкается. В мыслях можно сбиваться с пути и впадать в заблуждения. Можно отступать перед чрезмерными требованиями. Это не подрывает нашего достоинства. Оно будет потеряно только в том случае, если самостоятельность как критерий исчезает из виду или с самого начала отсутствует. Недостойна не неудавшаяся попытка, недостойно отсутствие попытки. Худшим из всех мы считаем того, кто с презрением относится к идеалу. Это просто болтун. Мы еще встретимся с ним в четвертой главе.

Внутренняя самостоятельность: хотеть и решать

Другая форма внутренней самостоятельности — способность принимать решения по собственной воле. В каждый момент времени у нас возникает множество желаний, которые несовместимы друг с другом и не могут превратиться в поступки. Желание, которое становится активно действенным, — это воля. Размышляя и взвешивая, мы воздействуем на наши желания, так что одни становятся активно действенными, а другие нет. Это свобода принятия решений, способность хотеть того, что мы сочли правильным в результате самостоятельного размышления. Влияние на собственное желание в ходе самостоятельного размышления есть то, что мы называем решением. Мы самостоятельны в наших желаниях, так как можем влиять на них, обдумывая их и вынося самостоятельное суждение.

В той мере, в какой, опираясь на самостоятельное мышление, мы можем режиссировать наши желания и действия, у нас открытое будущее, и эта открытость — важнейший аспект нашего опыта внутренней самостоятельности. Конечно, часто другие принимают решения о том, что случается с нами и вокруг нас, и в этом смысле мы зависимы, несамостоятельны. Своими тираническими действиями они могут лишать нас открытого будущего — или возводя стену, или иным способом. Однако если говорить о нас, о наших желаниях, пусть и ограниченных определенными обстоятельствами, о наших решениях, — открытость будущего существует: мы можем хотеть различные вещи и принимать различные решения. Не следует думать, что прошлое бесповоротно принуждает нас и сковывает. Мы не должны каменеть под его влиянием. Мы можем дистанцироваться от опыта и желаний прошлого. Мы можем меняться. Переживаемая открытость будущего есть представленная во времени форма проявления внутренней самостоятельности.

Эту форму самостоятельности можно лучше понять, представив себе противоположный опыт и уяснив, каким образом он вызвал бы чувство утраты достоинства. Таким опытом были бы обстоятельства, при которых обдумывание и решение никоим образом не влияли бы на желание и, не затрагивая его, скользили бы мимо, тогда как некая воля безудержно руководила бы нашими действиями. Можно было бы говорить о ситуации внутреннего принуждения. Мы переживаем это при диктате зависимости, из-за которой лишаемся внутренней самостоятельности. Я решаю, что алкоголю или игре, но также и разрушительному чрезмерному рабочему рвению должен быть положен конец.

Что я не хочу так жить дальше. Бессилие попыток внутреннего принуждения состоит в том, что такое намерение не пойдет впрок: я не способен управлять своей волей и она одерживает верх над пониманием ситуации. Что бы ни думал наркозависимый, мысли его бегут вхолостую, словно ведущий шкив, от которого, однако, ничто не приходит в движение. «Я ничего не могу с этим поделать, — говорит алкоголик, который напрасно борется со своей зависимостью, — я не в силах контролировать проклятое желание выпить». Он больше не хозяин в собственном доме, не инициатор происходящего, но игрушка навязчивого желания. Иногда мы говорим и о слабоволии, имея в виду, что у зависимого нет сил победить зависимость и он не в состоянии придать авторитет своим благоразумным желаниям.

Поскольку принуждающая воля неконтролируема, она ничего не вносит в наш опыт: я воспринимаю ее как однообразное, монотонное хотение. Самостоятельность моего мышления и опыта, которая могла бы сделать мою волю податливой, ее не затрагивает. Несамостоятельную волю можно описывать как чужую: я не чувствую, что она принадлежит мне, она разрастается во мне, как инородное тело. И эту чужеродность также можно переживать как бессилие. Принуждающая воля сильнее, она обрушивается на меня, словно внутренняя лавина. У моих желаний, моих решений нет открытого будущего, потому что штурвал не в моих руках. Я не могу вмешаться, так чтобы изменить направление своей воли. Принуждающая воля непреклонно и с прежним однообразием несет меня в том же направлении все дальше и дальше. Я словно застыл в своем желании, и будущее будет в точности таким, каким было прошлое.

Это опыт несамостоятельности и внутренней несвободы. И он сопровождается чувством, что собственное достоинство в опасности. Это именно то, что, возможно, более всего мучает алкоголика: его достоинство, которое зиждилось на былой самостоятельности и силе воли, безудержно разрушается. Сюда же относится и то, что я уже говорил в связи с самостоятельностью мышления: достоинство внутренней самостоятельности связано не с удачливостью, но с сознанием цели и устремленности. Не тому недостает достоинства, кому какое-то время не удается добиться самостоятельности в желаниях. Каждый может легко очутиться в водовороте пагубной зависимости или другого безудержного желания. Но одно это еще не подрывает достоинства. Оно только тогда будет потеряно, если самостоятельность как цель исчезнет из поля зрения. Если кто-либо просто перестанет заботиться о своем достоинстве. Для этого есть выражение, столь же отчаянное, сколь и точное: «Он сдался».

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Tags: Швейцария, достоинство, книги, философия, человек
Subscribe

Posts from This Journal “философия” Tag

promo philologist october 15, 15:20 14
Buy for 100 tokens
Дорогие друзья! Меня номинировали на профессиональную гуманитарную и книгоиздательскую премию "Книжный червь". На сайте издательства "Вита Нова" сейчас открыто онлайн-голосование на приз читательских симпатий премии. Если вы хотите, то можете меня там поддержать:…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment