Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Categories:

Павел Лукин. "Средневековая «демократия»: «народные собрания» в Новгороде и Венеции". Часть 1

Павел Владимирович Лукин (род. 1973) - доктор исторических наук (2015), ведущий научный сотрудник Института российской истории РАН. Исследователь истории Древней Руси. Автор книг "Народные представления о государственной власти в России XVII в." (2000), "Новгородское вече" (2014), "Умом Россию понимать" (2015). Награжден медалью Российской академии наук с премией для молодых ученых (по номинации «история») в 2003 г. за монографию «Народные представления о государственной власти в России XVIIв.».

Ниже размещена в некотором сокращении первая часть его статьи: Лукин П.В. Средневековая «демократия»: «народные собрания» в Новгороде и Венеции // "Древняя Русь. Вопросы медиевистики", 2018. №4(74).




СРЕДНЕВЕКОВАЯ «ДЕМОКРАТИЯ»: «НАРОДНЫЕ СОБРАНИЯ» В НОВГОРОДЕ И ВЕНЕЦИИ

Автор предпринимает попытку сравнительного изучения «народных собраний» Новгорода и докоммунальной Венеции (вече и аренго соответственно). Статья представляет собой первую часть исследования и посвящена характеристике той большой роли, которую играли «народные собрания» как в Новгороде, так и в докоммунальной Венеции. Один из главных выводов статьи состоит в том, что, несмотря на то что эти собрания были аренами для довольно массового участия населения в политической жизни, в то же время они постоянно порождали нестабильность.

В современной отечественной историографии Новгородской республики тотально господствует то, что условно можно назвать «демократическим дискурсом». Речь идет не о том, что историки, подобно А.Н. Радищеву в XVIII в. или декабристам в XIX в., непременно воспевают новгородскую «демократию» как альтернативу московскому самодержавию. Отношение к новгородской социально-политической «модели» у исследователей может быть очень разным. Фундаментальным является представление о благости демократии, понимаемой как господство большинства населения или, во всяком случае, как активное участие низов общества в отправлении власти. Позиции ученых расходятся лишь в том, была ли в Новгороде «настоящая демократия», или это была только фикция, прикрывающая олигархический режим. С ответом на этот вопрос, как правило, связывается в сознании историков оценка новгородской государственности в целом и ее перспектив в частности.

В высшей степени существенно, что историки, с одной стороны, оценивают диаметрально противоположным образом степень новгородского «демократизма», с другой – исходят из одной и той же парадигмы, идеализируя при этом «вечевое народовластие». Здесь не место рассматривать подробно исторические корни этой парадигмы: черпая конкретный материал из построений историков второй половины ΧΙΧ – ΧΧ в., сторонников господствовавшей тогда «земско-вечевой теории», она окончательно сформировалась в советское время в рамках официального марксизма с его сакрализацией общественных низов.

Превалирует «демократический дискурс» и в современной историографии. В качестве иллюстрации можно процитировать две книги, посвященные истории Новгорода и, что любопытно, вышедшие в одном и том же 2003 г. Во втором издании своей классической монографии о новгородских посадниках В.Л. Янин пишет: «Консолидация боярства [в XV в.]
по существу ликвидировала вечевые порядки, отделив государство от вечевого собрания… Вместе с тем создание олигархических форм правления окончательно лишило боярское государство поддержки со стороны “черного люда”. Самоуправство бояр в судах, насильственные мобилизации населения для участия в антимосковских войнах, произвол в отношении к населению вотчин, политика, удовлетворяющая лишь правящее сословие, привели к закономерному падению боярской республики, не имевшей уже ничего общего ни с вечевым строем, ни с “новгородскими вольностями”, а бывшей уделом замкнутой касты земельной аристократии» [Янин, 2003, с. 490].

Диагноз поставлен вполне определенный: к моменту московского завоевания вече в Новгороде практически перестало существовать, низшие слои общества полностью разочаровались в новгородских политических институтах и соответствующей идеологии, и такое отсутствие «настоящей демократии» имело своим закономерным итогом падение республики. Отсюда можно сделать вывод о том, что историк понимает под строем, который закономерно мог бы привести Новгород к успеху: это строй, в котором право на участие в политической жизни имеют все слои населения и, прежде всего, «черный люд»; «вольности» представляют собой не идеологему, а отражение реальной политической практики и относятся не только к элите, но и к социальным низам; главным же органом является вече, которое при этом должно выступать в качестве органа народовластия.

В том же году выходит книга А.В. Петрова, представителя «школы» И.Я. Фроянова, автор которой полемизирует со многими построениями В.Л. Янина и, говоря о падении Новгородской республики, пишет: «…победа боярской олигархии не означала ни фактической ликвидации, ни вырождения вечевого народовластия. Изобильная парадоксами новгородская история не делала исключающими друг друга понятия “вече” и “боярская олигархия”… В затронутом аспекте внутриполитическое развитие не подтачивало жизненные силы республики, приближая ее к краху, но стабилизировало ситуацию на берегах Волхова» [Петров, с. 302–303]. «Вечевое народовластие» остается в этой интерпретации вполне реальным явлением вплоть до утраты Новгородом независимости, и явлением однозначно положительным: оно, как думает А. В. Петров, могло только укреплять и стабилизировать новгородскую государственность.

Если свести данную историографическую ситуацию к простой формуле, получим следующее: «Народовластие, в любую эпоху и в любой ситуации или благотворно, или если оно не оказалось благотворным, то это “ненастоящее”, или фиктивное, народовластие». Как будет показано ниже, сторонники обеих концепций, о которых шла речь выше, по-разному, но вполне очевидным образом вынуждены закрывать глаза на несоответствие их построений ряду показаний источников, и главной причиной этого является, по нашему мнению, именно то, что они, говоря о средневековом Новгороде, одинаково основываются на «демократической парадигме». Между тем известны средневековые республиканские города-государства, просуществовавшие значительно дольше независимого Новгорода, вплоть до конца XVIII – начала XIX в. Как там обстояло дело с народовластием?

В отечественной историографии уже неоднократно раздавались призывы к сравнению Новгорода и западноевропейских городских республик (см.: [Андреев, с. 145]). Так, В.Л. Янин призывал к сопоставлению Новгорода с Венецией и даже предложил некоторые пути такого сопоставления (в области государственной символики) [Янин, 2003, с. 353–354]. Но историк прошел мимо того обстоятельства, что подобное сопоставление может определенным образом поставить под вопрос его же собственные представления о причинах падения новгородской независимости. Если отстранение от власти рядового населения закономерно приводит к падению республики, то почему этого не произошло в Венеции или даже сравнительно небольшом Дубровнике, республике с политическим строем «венецианского» типа, где правящая аристократия превратилась de facto в касту, связанную тесными родственными узами [Krekić, p. 23–40]?

Поэтому имеет смысл самостоятельно предпринять попытку такого сопоставления, в центре которого будет ключевая проблема – судьба «народного собрания» как наиболее «демократического» политического института и становление городских советов как наиболее «олигархических» органов власти. В результате можно будет, во-первых, сделать некоторые предварительные выводы о том, в каком направлении происходила эволюция политического строя Новгорода и каково было при этом соотношение «демократических» и «олигархических» элементов; во-вторых, по-новому оценить «демократическую парадигму» исследований по истории средневекового Новгорода. О ранних этапах истории политического строя Венеции сведений не так много, но среди ученых нет больших разногласий в том, что «народное собрание» играло тогда существенную роль. Об этом подробно писал еще в начале ΧΧ в. Дж. Фьястри – автор специальной работы, посвященной этому [Fiastri], и впоследствии, несмотря на те или иные уточнения, а также более критическое отношение к известиям поздних нарративных источников, его основные выводы не вызывали принципиальных возражений.

В наиболее ранних источниках для обозначения венецианского «народного собрания» использовались латинские лексемы: placitum (в средневековой латыни применявшееся к различного рода собраниям) и contio – сходка, или словосочетания, в которых специальное обозначения отсутствует, но в качестве принимающих решения фигурирует «народ» (populus) или «венецианцы» (Venetici). В той же роли, причем не в нарративе, а в документе, может выступать даже самое общее omnes («все»). Между прочим, в тех случаях, когда собрание упоминается, оно само не выступает как субъект действия, на нем принимают решения лица и социальные группы. Так, согласно документу 919 г., решение принимается in publico placito дожем, представителями высшего духовенства, вместе с «первыми лицами» (primatibus) и «частью народа нашей земли» (parte populi terrae nostrae).

Contio обычно использовалось для обозначения собраний, на которых избирали дожа, placitum представляло собой более широкое и общее понятие. Однако между собраниями с разными названиями не существовало четких институциональных границ [Rösch, S. 62–63; Gasparri, 1992a, p. 797–798]. Позднее появляется термин arengum (итал. arengo) – слово, по-видимому, германского происхождения, хотя и с не вполне ясной этимологией. Предполагается, что оно образовалось из готского *hairihrings (‘собрание вооруженных людей’), от harjis (‘войско’) и *hrings (‘круг, собрание’). Понятие placitum, будучи латинским, может восходить к обозначению соответствующего франкского института [Rösch, s. 55]. Здесь нужно отметить, что в венецианской исторической традиции и историографии XIX в. подчеркивались, как правило, преемственность венецианских и римско-византийских политико-правовых традиций и/или уникальность политико-правового строя Венецианской республики.

В последнее время выясняется, однако, что взаимовлияние Венеции и регионов, входивших в состав Королевства Италии и испытавших несомненно сильнейшее лангобардское и франкское воздействие, недооценивать не стоит. Наиболее ясно это видно на примере венецианской юридической системы, которая была довольно специфичной. Вплоть до конца XII – начала XIII в. писаных законов там не существовало, а внутренняя жизнь Венеции регулировалась обычаем, который, в принципе, основывался на римском праве, прежде всего на его постклассической, то есть византийской, редакции, но также находился под влиянием права варварского – лангобардского и франкского [Kretschmayr, S. 342–343; Fasoli, p. 81; Gasparri, 1992a, p. 795].

Хотя венецианская историография подчеркивала древние корни Венеции, вплоть до того, что выводила происхождение ее жителей от троянцев, а название города возводила к мифическому троянскому герою Энею (что должно было доказывать изначальный характер независимости Венеции и благородство происхождения ее элиты) [Fortini Brown, p. 513–514], действительная история была несколько иной. Уже в древнейшей венецианской хронике дьякона Джованни (начало XI в.) рассказывается о самостоятельном избрании в 10-е годы VIII в. венецианцами (то есть в данном случае жителями Венецианской лагуны, так как собственно города Венеции с центром на Риальто еще не существовало) первого дожа – Павликия (Паолуччо; впоследствии он «получил» фамилию – Анафесто): «И вот во времена императора [Византии] Анастасия и Лиутпранда, короля лангобардов, все венецианцы, собравшись вместе с патриархом [Градо] и епископами, совместно постановили, что отныне более почетно для них будет пребывать под властью дожей, чем трибунов. И после долгого обсуждения о том, кого из них выдвинуть на этот высокий пост, они, наконец, нашли опытнейшего и славнейшего мужа по имени Павликий и, дав ему клятву верности, поставили дожем у города Эраклеи».

В середине XIV в. дож и хронист Андреа Дандоло «установил» дату избрания Паолуччо дожем – 697 г., вошедшую, таким образом, в историческую традицию, и снабдил эту акцию необходимыми, легитимизирующими ее подробностями. Для его избрания, как выясняется, «собрались вместе трибуны, все знатные и плебеи, с патриархом, и с епископами, и со всем духовенством», «единодушно поставили дожем, по справедливости, и на равных осуществляя управление дукатом, дали ему клятву и возвели на трон с инсигниями, полагающимися дожу». Разумеется, описание Андреа Дандоло анахронистично (достаточно упомянуть инсигнии, которых в VI в. не могло существовать); это текст, призванный продемонстрировать древность венецианской независимости, а также республиканских институтов и свобод. Что касается «народного собрания», то Андреа Дандоло писал, что в том же VI в., еще до лангобардского нашествия, в поселениях Венецианской лагуны было якобы обычным делом утверждение касавшихся всех постановлений «всеми собравшимися соотечественниками» (ab omnibus conprovincialibus congregatis).

В действительности, однако, и с возникновением власти дожа, и с древностью венецианского народного собрания все обстояло не так, как изображала позднейшая венецианская
официальная историография. Венецианский дож изначально был должностным лицом, подчинявшимся экзарху Равенны, а через него – византийскому императору. Путь Венеции к независимости был долгим, и определить конкретную дату ее установления не представляется возможным: этот процесс занял длительное время (IX–XI в.), и в течение всего этого времени Венеция формально признавала «идеальное верховенство Византии» [Ravegnani, 2008]. Паолуччо-Павликий если и вообще существовал (в чем нет полной уверенности), то был не первым выборным дожем, а, скорее всего, являлся византийским чиновником [Ortalli, 1980, p. 364–366].

Что касается венецианского «народного собрания», то его истоки следует, вероятно, искать не в преемственности с позднеантичными городскими собраниями, следов которых в раннесредневековой Венеции не обнаруживается, а в «специфической городской институциональной и социальной реальности» Северной Италии этого и более раннего времени. Элементом этой реальности были франкские и лангобардские placita, в которых, в зависимости от обстоятельств, могла участвовать верхушка горожан [Gasparri, 1997, p. 72]15.
Наиболее ранние достоверные свидетельства о венецианских «народных собраниях», принимающих самостоятельные решения и играющих существенную роль в политической жизни, относятся к 80-м годам IX в. Приведем некоторые примеры.

Когда захворал правивший в 80-е годы IX в. дож Джованни II Партечипацио (Партичиако), он, согласно хронике дьякона Джованни, избрал себе в соправители своего младшего брата Пьетро, но сделал это с одобрения народа, точнее, после аккламации со стороны народа (populo adclamante). Однако Пьетро Партечипацио вскоре умер, и через какое-то время, в 887 г. соправителем заболевшего дожа Джованни II Партечипацио был избран Пьетро I Кандиано: «Потом, так как господин дож Джованни был скован немощью, [a] его брат отказался от поста дожа, венецианцы избрали себе дожа, а именно Пьетро по прозвищу Кандиано, в его собственном доме, в 17-й день апреля». Джованни признал его своим преемником, передав ему инсигнии: меч, скипетр и трон. Наконец, после гибели в том же 887 г. Пьетро Кандиано в сражении со славянами-неретвлянами все еще больной (но живой!) Джованни II Партечипацио, «умоляемый народом», вернулся во дворец и «дал разрешение народу выбрать для себя дожем того, кого он хочет». Тогда «все вместе избрали себе Пьетро, знатного мужа, сына Доменико Трибуно» (Пьетро Трибуно правил до своей смерти в 912 г.).

Эти события в историографии принято считать рубежными: если ранее венецианский populus лишь формально одобрял кандидатуру дожа, определенного его предшественником, то теперь он начинает принимать активное участие в избрании дожа [Pertusi, p. 65–66; Zordan, p. 49–52; Ortalli, 1992, p. 758]. Можно согласиться также с С. Гаспарри, который полагает, что в случае с аккламацией Пьетро Партечипацио «вмешательство народа в избрание еще не имело на этом этапе полностью структурированного характера». Действительно, дьякон Джованни, рассказывая о назначении нового соправителя после смерти Пьетро Партечипацио – другого брата Джованни II, Орсо, – вовсе не упоминает народа. Согласно хронисту, Джованни II Партечипацио просто сам «сделал своим соправителем другого брата», то есть Орсо. Как справедливо отмечает тот же исследователь, данные хрониста в целом подтверждаются документальным источником – грамотой, выданной дожем Пьетро Трибуно монастырю св. Стефана в Альтино.

В ней решение о льготах в пользу разрушенного венграми монастыря дож принимает на «публичном собрании» совместно с «господином Витале, святейшим патриархом и всеми епископами, аббатами… а также с первыми лицами и народом земли нашей». Однако в том же документе ретроспективно говорится о льготах и покровительстве монастырю, которые ему предоставляли предшественники Пьетро Трибуно на посту дожа: Орсо I Партечипацио (864–881 г.) и неоднократно упоминавшийся выше Джованни II Партечипацио (881–887 г.) «вместе с епископами, и судьями, и народом Венеции». Нет оснований, однако, считать венецианское «народное собрание», по крайней мере раннее, структурированным политическим институтом. В частности, далеко не всегда упоминаются «все его социальные компоненты» (то есть в схожих описаниях «народных собраний» те или иные группы населения могут фигурировать, а могут и не фигурировать).

Не менее важно, что не выявляется какая-либо определенная корреляция между участием populus в принятии решений и характером обсуждаемых вопросов [Gasparri, 1997, p. 63–64]. В placita «народ» мог вообще не участвовать, и решения таких собраний считались вполне легитимными. Так было, например, в 960 г.: решение in publico placito было принято только дожем, высшим духовенством и «нашими первыми лицами» (primatibus nostribus). Нельзя сказать, что у «народных собраний» была и четко фиксированная сфера компетенции. Подтверждением этого является то, что на венецианских «народных собраниях» рассматривались не только вопросы «большой политики». Об этом можно узнать из некоторых источников ненарративного характера. Так, в правление дожа Оттона Орсеоло (1009–1026 г.) было созвано собрание, рассматривавшее довольно частный вопрос – торговлю pallia (церковными одеяниями). С этой целью было организовано расследование, и дож явился на народное собрание (in publico placito), в котором была представлена знать, «старшие», «судьи нашей земли» (maiores, iudices nostrae terrae), «незнатные, средние» (mediocres) и «младшие» (minores).

Что касается участников «народных собраний» в Венеции, то тут также не было определенности. В значительной степени это связано с лаконичностью источников, но не только. В источниках, причем не только нарративных, но и документальных, состав их участников описывается по-разному. Выразительные примеры приведены в исследовании Г. Рёша. Выше уже отмечалось, что в документе 900 г. в роли участников «народного собрания» (placitum publicum) выступают дож, высшее духовенство (патриарх, епископы, аббаты), знать (primates) и «народ нашей земли» (populus terre nostre). В упоминавшемся выше документе 919 г. на собрании в резиденции дожа на Риальто, которое названо точно так же – placitum publicum, – состав принимающих решение изображен несколько иначе: дож, знать («первые лица», primates), «верные» (fideles) и «часть народа (populi) нашей земли». Как видно, расплывчатое понятие «народ» (populus) могло использоваться как в широком смысле (все принимающие решения), так и в более узком (некая их относительно непривилегированная часть).

Кто входил в populus в узком смысле слова? Отнюдь не все население Венецианского «дуката». Анализ имен людей, подписывавших документы, принятые на собраниях, показывает, что среди них преобладали лица, принадлежавшие к знаменитым впоследствии аристократическим родам, статус же остальных, как правило, неизвестен. О том же говорит и упоминавшийся выше факт избрания дожа в его «доме», то есть во дворце венецианского аристократа, который, сколь бы просторным он ни был, мог вместить только ограниченное число людей, скорее всего представителей элиты. В то же время имеется свидетельство о том, что реальный состав участников собраний мог быть шире числа «подписантов». Список лиц из 90 имен, подписавших постановление собрания 998 г., запретившее устраивать вооруженные волнения в резиденции дожа, оканчивается указанием: et plures alii («и многие другие»). В этом же документе участники собрания дают сами себе такую характеристику: «[мы] все, как судьи (iudices) и знатные мужи Венеции, так и незнатные, от мала и до велика»27. Поэтому высказывается предположение о том, что в собраниях могли участвовать (по крайней мере, со времени правления дожа Пьетро II Кандиано, ок. 931 – 939 г.) и представители неаристократических элементов – торгово-ремесленных кругов. При этом в собраниях, теоретически представлявших все свободное мужское население «дуката», на практике участвовали почти исключительно свободные жители венецианской «столицы» – главного острова Лагуны, Риальто [Rösch, s. 61–68; Gasparri, 1992a, p. 796–798; Gasparri, 1997, p. 71].

Участие населения в политике в форме «народных собраний» сопровождалось в Венеции внутренними конфликтами, доходившими до массовых беспорядков и вооруженных столкновений. В конце 50-х годов X в. в правление дожа Пьетро III Кандиано в Венеции начались смуты из-за притязаний на власть его сына, также Пьетро. Сначала престарелый отец «с одобрения народа избрал его своим соправителем»29. Затем, однако, вооруженные сторонники того и другого собрались на рынке Риальто для того, чтобы сразиться друг с другом. Но хотя «бóльшая часть народа повиновалась больному и пожилому отцу и хотела убить сына», отец, якобы движимый милосердием, отговорил своих сторонников от этого. В то же время, «желая удовлетворить народ, он приказал изгнать его из отечества». После чего «все, и епископы, и все духовенство вместе со всем народом единодушно поклялись, что никогда не сделают его дожем, ни при жизни отца, ни после его смерти».

После смерти Пьетро III в 959 г. ситуация, однако, резко изменилась. Когда об этом стало известно, «все множество венецианцев собралось вместе с епископами и аббатами и, предав забвению клятвы», отправилось на заранее подготовленных почти тридцати кораблях к изгнанному сыну покойного дожа, который находился тогда в Равенне, чтобы снова провозгласить его дожем. Взяв его с собой, они «с большой пышностью доставили его во дворец и снова, дав клятвы верности, сделали его правителем». С. Гаспарри считает это известие «примечательным» в том смысле, что в нем представлено не «регулярное законное собрание», а действия победившей фракции венецианского «народа», самоорганизовавшейся с помощью совместной клятвы.

Такие же проявления политической «турбулентности» отмечаются в других североитальянских городах докоммунальной эпохи. И в то же время исследователь подчеркивает, что степень институционализации как собраний в этих городах, так и «регулярного» «народного собрания» в Венеции в конце X в. не стоит преувеличивать [Gasparri, 1997, p. 75–76]. Здесь есть некоторое противоречие – в чем конкретно заключаются критерии, позволяющие отличить «регулярное» «народное собрание» от «турбулентного», если их политико-правовые последствия по сути дела одинаковы, а состав участников описывается примерно одинаково? Более того, если в 959 г. действует «бóльшая часть народа» (maior pars populi), то, как мы видели выше, на вполне «регулярном» «народном собрании» могла принимать общеобязательные решения просто «часть народа» (par[s] populi). Что касается соотношения внутренних конфликтов и проблемы легитимности собраний, то прояснить это могут новгородские источники, и об этом, среди прочего, будет говориться ниже.

* * *
История новгородского «народного собрания» – веча – была подробно рассмотрена нами в специально посвященной ему монографии [Лукин, 2018]. И параллели с венецианскими placita, несмотря на все несомненные отличия общественного строя и политической культуры, бросаются в глаза. Применительно к Новгороду, разумеется, не встает вопрос о римско-византийском наследии, по крайней мере в том, что касается истории политических институтов. Однако своя концепция континуитета сформировалась и в ходе насчитывающего уже столетия изучения веча. Еще в историографии XIX в. общепринятым стало представление о том, что новгородское вече выросло из славянских «племенных» собраний, а Новгородская республика продолжала – будто бы изначально демократические – политические традиции восточнославянских «племен».

В советское и постсоветское время реликты этой концепции в сочинениях ряда историков совместились с марксистскими, а позднее со своеобразными националистически-изоляционистскими интерпретациями, и в результате, несмотря на обоснованную критику этих построений, идеи об архаических, «племенных» основаниях новгородского (и вообще древнерусского) веча не теряют популярности в историографии до сих пор. Характерно, например, следующее высказывание: «Разложение родоплеменного общества не могло не коснуться другой ветви традиционной власти (наряду с “князьями-вождями” и “старейшинами”. – П. Л.) – народного племенного собрания-веча, заметно ослабив, но не прекратив полностью его деятельность. Это породило у некоторых исследователей иллюзию того, будто на Руси в X в. вече если и собиралось, то в исключительных случаях…

Думается, вечевая практика имела место и в это время, хотя и была сильно подорвана процессом разрушения старой социальной организации» ([Фроянов, 2012, с. 236–237]; см. также: [Фроянов, 1992, с. 21–74]). Постулирование существования в ранней Руси «родоплеменного строя»; князья в качестве племенных вождей, мифические старцы градские и еще более мифические словенские «старейшины» из Иоакимовской летописи в качестве представителей племенной знати; наименование гипотетических восточнославянских «племенных» собраний вечем; а главное – уверенность в преемственности между ними и древнерусским городским вечем – все это основано не на данных источников, а на априорных теориях и укоренившихся стереотипах и подкреплено лишь словом «думается».

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Tags: Валентин Янин, Великий Новгород, Венеция, Древняя Русь, Италия, Новгородская республика, Павел Лукин, демократия, история
Subscribe

Posts from This Journal “Новгородская республика” Tag

Buy for 100 tokens
Сервантес Сааведра М. де. Назидательные новеллы: в 2 кн. / Издание подготовили С.И. Пискунова, М.Б. Смирнова, Т.И. Пигарёва. - Москва: Ладомир, Наука, 2020. - 548 +396 с. - (Серия: "Литературные памятники"). «Назидательные новеллы» являются уже третьей книгой (после…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments