Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Category:

Леонид Баткин. "Данте в восприятии Мандельштама" (1968)

Леонид Михайлович Баткин (1932-2016) — советский и российский историк и литературовед, культуролог, общественный деятель. Доктор исторических наук. Ниже публикуется его статья 1968 года. Текст приводится по изданию: Баткин Л. Пристрастия. Избранные эссе и статьи о культуре. - М.: ТОО «Курсив-А», 1994.



ДАНТЕ В ВОСПРИЯТИИ МАНДЕЛЬШТАМА

Мы привыкли к тому, что между отдаленным замершим голосом и превращением его в гулкое эхо бывает пауза. На этот раз пауза тянулась тридцать лет. Книжечка О.Э. Мандельштама о Данте вдруг явилась из другого времени, из другой психологической проекции, из утонченного и профетического строя мыслей блоковского поколения русской интеллигенции. Ее обсуждали как новинку потому что ей не довелось стать воспоминанием. Книги имеют свою судьбу, но часто она зависит не от них. Данте в «Комедии» уверенно предсказывал то, что уже было. «Соединив несоединимое, Данте изменил структуру времени» (с. 54). Думал ли Мандельштам, что его читателям придется проделать то же самое и времена вновь смешаются, как в Дантовом странствии.

Нелегко соразмерить метафоры Мандельштама, «неистовое красочное возбуждение» «Разговора о Данте» со спокойным и объективным тоном современной академической науки, с устойчивыми параметрами дантологии и эстетики. Л.Е. Пинский в «Послесловии» выполнил эту задачу осведомленно и разумно. Читатель выбирается из полосы грохочущего прибоя на берег «Послесловия» — и, оглядываясь с восторгом и облегчением, выслушивает разъяснения о пережитом. Но не исключено, что прав Мандельштам и «определить метафору можно только метафорически». Стиль «Разговора» нынче способен показаться несколько вычурным и утомительным, если прочесть все единым духом. Лучше читать по главкам, по страничкам — как стихи. Это и есть стихи... Например:

Великолепен стихотворный голод
итальянских стариков,
их зверский юношеский аппетит
к гармонии,
их чувственное вожделение к рифме
— il disio!
Уста работают,
улыбка движет стих,
умно и весело алеют губы,
язык
доверчиво прижимается к небу (с. 7).

Или:

Он весь изогнулся
в позе писца,
испуганно косящегося
на иллюминованный подлинник,
одолженный ему
из библиотеки приора (с. 50).

Последнее сказано к тому, что Данте... несовместим с фантазией. Это Данте-то?! Положительно, Мандельштам взялся дразнить педантов, любящих истолковывать парадоксы буквально и дорожащих штампованной всесторонностью оценок. Назло им он берет у Данте именно одну сторону — ту, что привлекательна и важна для него, Осипа Эмильевича Мандельштама. Поэтому делать к «Разговору» коррективы — довольно легкое занятие. Приведу примеры. Мандельштам прав, когда говорит, что Данте — «внутренний разночинец старинной римской крови». Параллель с «пушкинской камер-юнкерской борьбой за социальное достоинство и общественное положение поэта» (с. 16) — неожиданна и удачна. При самоочевидных различиях между двором Кан Гранде и двором Николая I, между Каччагвидой и арапом Петра Великого — Данте стоит в начале, а Пушкин на излете одной всемирно-исторической социальной ситуации.

Но Мандельштам неправ, объединяя Данте с «проходимцами Достоевского» посредством «понятия скандала»: тут аналогия не историческая, а лишь импрессионистическая. «Нужно быть слепым кротом для того, чтобы не заметить, что на всем протяжении «Divina Commedia» Данте не умеет себя вести, не знает, как ступить, что сказать, как поклониться. Я это не выдумываю, но беру из многочисленных признаний самого Алигьери» (с. 15). Мандельштам не выдумывает, однако «тяжелая, смутная неловкость» в поведении центрального персонажа «Комедии» вряд ли идет от конфликта с социальной иерархией. Данте соприкасается в загробном странствии с трансцендентной неизвестностью. На том свете нельзя «применить свой внутренний опыт и объективировать его в этикет» (с. 15). Откуда живому Данте знать «этикет» Ада и Рая? Социологическое объяснение, предложенное Мандельштамом, должно отступить перед более широким, включающим в себя и экспрессию, заданную поэтическим сюжетом, и средневековое противостояние земного и вечного.

Мандельштам прав, когда говорит, что «средневековье не помещалось в системе Птолемея — оно прикрывалось ею» (с. 35) и что идея Книги Бытия, гигантская космогоническая картина творения из хаоса, плохо сращивалась с аристотелевской физикой. Но Мандельштам неправ, непомерно расширяя свое любопытное наблюдение («идея спонтанного генезиса со всех сторон наступала на крошечный островок Сорбонны»). Мандельштам совершенно прав, говоря, что библейская история «могла восприниматься тогдашними образованными людьми буквально как свежая газета». Не только Данте — все средневековье ощущало время иначе, чем мы. Отсюда «стояние времени» в «Комедии», «синхронизм разорванных веками событий, имен и преданий» (с. 54). Хорошо пишет Мандельштам: «В двадцать шестой песни «Paradiso» Данте дорывается до личного разговора с Адамом, до подлинного интервью. Ему ассистирует Иоанн Богослов — автор Апокалипсиса». Но как поверить утверждению, будто «все элементы современного экспериментирования имеются налицо в дантовском подходе к преданию» (с. 35)?

Поверить можно, если перестать делать то бесполезное дело, которым я только что занимался, если не расщеплять «механистическими щипчиками» правоту Мандельштама на его правоту и неправоту. Слова об «экспериментальной науке» у Данте и о «потребности в эмпирической проверке данных предания» (с. 36-37) означают, что дантовскую теологию следует брать в ее поэтической накаленности, а не в виде остывших силлогизмов. Под «экспериментом» Мандельштам подразумевает переплавку схоластики в «обратимое» движение образов, проверку Библии в тигле ассоциаций. Мандельштам признает, что «поэма самой густолиственной своей стороной обращена к авторитету». Любой дантолог усмотрел бы в этом свойстве «Комедии» лишь традиционализм средневекового мышления, но Мандельштам слышит «грандиозную музыку доверчивости», он различает «тончайшие, как альпийская радуга, нюансы вероятности и упованья», он улавливает даже в «экзаменационной оболочке» некоторых песен «Рая» «вкрапленность гротеска и жанровой картинки» и «концертную обстановку» (с. 37-38). Короче, он не замечает груза дантовской учености, вслушиваясь в гул стиховой стихии и следя за взмахами «дирижерской палочки». «Музыка здесь не извне приглашенный гость, но участница спора».

В этом самая соль «Разговора о Данте», который возник не ради Данте, а ради уяснения сущности всякой поэзии, и не ради этого, а чтобы высказать художническое кредо О. Мандельштама, и не ради этого тоже, а во имя всех трех целей, слившихся в нераздельную цель. Нельзя себе представить ничего более личного. Я не хочу бросить тень на дантологический интерес суждений Мандельштама. Но отнестись к «Разговору» как к историко-литературному эссе — значило бы взять последнее раздумье поэта во «внешне-культурном» плане, который Мандельштаму так чужд. Для того ли он цитировал Данте? «Цитата не есть выписка. Цитата есть цикада. Неумолкаемость ей свойственна. Вцепившись в воздух, она его не отпускает» (с. 11).

Для Мандельштама «образованность — школа быстрейших ассоциаций» (с. 10). Поэтому он смакует длинный перечень имен в четвертой песни «Ада». Иной читатель устанет от странной толпы поэтов и философов, называемых и тотчас скрывающихся. Но Мандельштаму не скучно в Лимбе. «Эрудиция далеко не тождественна упоминатеяьной клавиатуре». У Данте — клавиатура. Имена аккомпанируют друг другу. Они контрастируют, звучат обертонами, подчиняются просодии. «Стопа стихов — вдох и выдох — шаг». Мандельштам в восторге от «клавишной прогулки по всему кругозору античности». С человеком, который даже в таких пассажах «Комедии» разглядел только беспримесную поэзию, не нужно спорить. Его полезней слушать.

Все жалуются на то, что Данте подчас превращает поэму в лекцию, а Мандельштам восклицает: «Что сохранили мы от этого богатства? „Как быть с нашей поэзией, позорно отстающей от науки?» (с. 48). Все полагают, что Данте пользовался преимущественно графическими средствами, а Мандельштам заявляет: «Задолго до азбуки цветов Артура Рембо Дант сопряг краску с полногласием членораздельной речи» (с. 51). И обнаруживает в белой, алой и зеленой тканях Беатриче, в левантийской яркости кожи Гериона, в образчиках красок на гербах ростовщиков — «торгово-мануфактурную перспективу». Все восхищаются дантовскими сравнениями, и Мандельштам тоже восхищается — но чем? «Сила дантовского сравнения — как это ни странно — прямо пропорциональна возможности без него обойтись. Оно никогда не диктуется нищенской логической необходимостью» (с. 21).

Все ищут у Данте правдоподобия, а Мандельштам констатирует: «Из всех наших искусств только живопись, притом новая, французская, еще не перестала слышать Данта. Это живопись, удлиняющая тела лошадей, приближающихся к финишу на ипподроме» (с. 48). Туг мы подходим к главной мысли Мандельштама. «Разговор» — это перчатка, брошенная «описательной и разъяснительной поэзии, для которой Дант на веки вечные чума и гроза». Истинный поэт — не «изготовитель образов», а «стратег превращений и скрещиваний». Он не повторяет «остановленный текст природы». Искусство «с потрясающей независимостью водворяется на новом, внепространственном поле действия, не столько рассказывая, сколько разыгрывая природу» (с. 5).

Ассоциативный ток, проходящий по всей цепи и ее оживляющий, замыкается в момент восприятия. «Вообразите нечто понятое, схваченное, вырванное из мрака, на языке добровольно и охотно забытом тотчас после того, как совершился проясняющий акт понимания-исполнения...» (с. 6). Образ — нервный узелок, он реализуется только в «акте понимания», при функционировании всей ткани. Поэтическая материя «обратима», т.е. она претерпевает превращения, сохраняя единство, ее развитие идет вглубь, образный субстрат «стремится проникнуть внутрь себя самого». Это возможно благодаря смысловой гибкости, бездонности, незакрепленности чувственного художественного знака. «Любое слово является пучком, и смысл торчит из него в разные стороны, а не устремляется в одну официальную точку... Поэзия тем и отличается от автоматической речи, что будит нас и встряхивает на середине слова» (с. 18).

Мандельштаму всего милей тезис о непрерывном самопорождении поэтических образов «на ходу», «в порыве», «выпархивающих один из другого». Впрочем, неудобно называть тезисом уподобление поэзии летательной машине, которая «на полном ходу конструирует и спускает другую машину», а та точно так же третью и т. д., и это «составляет необходимейшую принадлежность и часть самого полета» (с. 26). Вызывает удовлетворение то знаменательное обстоятельство, что при поразительной свежести изложения, при вполне индивидуальной и современной акцентировке, в наиболее принципиальном ракурсе «Разговора» Мандельштам наименее самобытен.

Когда Мандельштам, цитируя Данте («Lo premerei di mio concetto il suco»), справедливо поясняет, что форма не оболочка, а выжимка из мысли, он следует за Гегелем, писавшим, что форма есть не что иное, как переход содержания в форму, а содержание есть не что иное, как переход формы в содержание. Когда Мандельштам возглашает: «Там, где обнаружена соизмеримость вещи с пересказом, там простыни не смяты, там поэзия, так сказать, не ночевала», — он следует за Гете, сказавшим Эккерману, что поэтическое произведение тем лучше, чем оно недоступней для рассудка. Истины, исповедуемые Мандельштамом, не новы, оттого-то особенно интересны. От сотворения мира и до дня Страшного суда люди, понимающие искусство, повторяли и будут повторять эти существеннейшие истины, потому что имеющие уши да слышат. Но не все имеют уши.

Дерзостность Мандельштама не в его эстетической концепции, а в том, что он видит наиболее полное воплощение чистой поэзии у Данте, принимая его в свою душу целиком. У того самого Данте, описания которого потребовали стольких ученых разъяснений, а разъяснения — стольких ученых описаний. На протяжении последнего столетия одни дантологи объявляли дантовскую теологию, политику, астрономию и т. п. (то, что Кроче назвал «структурой» «Комедии») чем-то внешним и безразличным для дантовской поэзии. Другие, напротив, сосредоточивали внимание на «структуре». Третьи пытались рассмотреть преходяще-историческую канву «Комедии» как обязательную предпосылку ее художественного бессмертия. Позиция Мандельштама замечательна тем, что для него никакой «структуры» у Данте нет вовсе! Есть только «текстильные, парусные, школярские, метеорологические, инженерийные, муниципальные, кустарно-ремесленные и прочие порывы» (с. 57-58), есть только поэтическая материя и никакой иной.

А почему бы и нет? Не является ли дерзостью всякий другой взгляд на Данте? Но и тут не стоит понимать Мандельштама слишком буквально. «Чисто исторический подход к Данту так же неудовлетворителен, как политический или богословский» (с. 22). Конечно, это не так. Разглядывание лепестка под микроскопом не помогает ощутить его запах. Отсюда не вытекает ненужность микроскопов. «Чисто исторический подход» необходим, если поэзия Данте интересует как элемент культуры в ряду других элементов «функциональной системы», как говорят теперь («данной эпохи», как говорили раньше). Но есть Данте, которого мы не исследуем, а переживаем. Какой Данте подлинный — тот, что жил в XIV веке, или тот, что живет в XX веке? Уклонимся от ответа. «Немыслимо изучать песни Данте, не обращая их к современности» (с. 32). Как раз этого комментаторы-дантологи не делают и, очевидно, не должны делать. Мандельштам требовал отнять Данте у историков и литературоведов, вернуть поэтам и читателям. Нельзя не сочувствовать такому требованию.

Но Данте хватит на всех. Мандельштам это знал не хуже нас с вами. Пусть оба подхода к «классике» — академически объективный и пристрастно современный — существуют порознь, пусть оба будут на свой лад последовательны и честны, но пусть пчелы переносят пыльцу. «И за цветком поспеет добрый плод». Так сказал Данте, последняя любовь Осипа Мандельштама.

1968

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Tags: Баткин, Данте, Осип Мандельштам, поэзия
Subscribe

Posts from This Journal “Осип Мандельштам” Tag

Buy for 100 tokens
Д.Г. Россетти. Дом Жизни. В 2 кн. + буклет (формат 70×90/16, объем 392 + 584 стр.). Желающие приобрести это издание могут обратиться непосредственно в издательство. Контакты издательства: ladomirbook@gmail.com; тел.: +7 499 7179833. Данте Габриэль Россетти (1828-1882) — выдающийся…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments