Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Categories:

Исаак Розенталь. "«Что? К фармазонам в клоб?..» Между масонами и «шалунами»"

Розенталь И.С. «И вот общественное мненье!» Клубы в истории российской общественности. Конец XVIII — начало XX вв. — М.: Новый хронограф, 2007. — 400 с: ил. (Серия «Российское общество. Современные исследования»).



«Что? К фармазонам в клоб?..» Между масонами и «шалунами»

Наряду с клубами в России конца XVIII — начала XIX вв. существовали и другие виды частных добровольных сообществ. При освещении истории западных клубов подчас используется формула «клубы и другие ассоциации», в последнее время она стала распространяться и на общественные объединения в России. В частности, ситуацию с положением российских клубов на начальном этапе их развития до известной степени проясняет судьба российского масонства. Прямого родства клубов и масонских лож, на первый взгляд, нет. Но как общественные организации и культурные феномены они соприкасались и на Западе. Историки английской клубной культуры обращают внимание на противоречивость в этом смысле масонства.

С одной стороны, сближали масонские ассоциации с клубами (в идеальном, но отчасти уже и в реальном виде) идеи братства, взаимной доброжелательности, свободолюбия. С другой стороны, хотя среди масонов в Англии было немало ремесленников, а также шотландцев и ирландцев, масонство отличала субординация званий — внутри каждой ложи и в масонском объединении в целом, что противоречило наметившейся демократической тенденции распространения клубов и отделяло от них масонские ложи. В России, однако, такая проблема еще не возникала, все ассоциации объединяли ничтожное число людей. Имея общее с первыми российскими клубами зарубежное происхождение, масонские ложи так же, как клубы, были одной из форм добровольного объединения преимущественно верхнего слоя дворянства. Какое-то время масонство существовало рядом с клубами. Как культурный феномен масонство было гораздо более четко очерченным в том, что касается требований, предъявляемых при посвящении в масоны, но это различие стало очевидным не сразу.

Поначалу масонские ложи и клубы могли восприниматься вариативно, как две новые формы организации досуга, вольного, комфортного времяпрепровождения, привлекательные, каждая по-своему, для людей свободных и просвещенных, то есть главным образом дворян. Самые первые в России, в Москве и Петербурге, масонские ложи возникли несколько раньше клубов, в начале 30-х гг. XVIII в., их также основали англичане. Начиная с 40-х гг. в эти ложи стали принимать русских. Некоторые русские были посвящены в масоны за границей. В одном из масонских объединений можно найти максимальное сходство с клубами, это союз лож, созданный в начале 70-х гг. И.П. Елагиным («первый елагинский союз»).

Несмотря на то, что Елагин получил диплом от образовавшейся в 1717 г. Великой Английской ложи, члены русских лож, входивших в союз, больше всего времени уделяли застольям, карточным играм, биллиарду. Можно это расценить и как показатель неудовлетворенной потребности в возможностях оформленного клубного досуга. Содержавшееся в уставе елагинского союза строгое запрещение «говорить дурно о религиозных и нравственных делах», вести «едкие, насмешливые, необдуманные и дерзкие речи», чтобы не нарушить согласие между членами масонских лож, также было идентично соответствующим пунктам российских клубных уставов. «Катехизис истинных франк-масонов для употребления ищущих премудрости», написанный сподвижником Н.И. Новикова И.В. Лопухиным в 1790 г., предписывал «чтить правительство и во всяком страхе повиноваться ему, не только доброму и кроткому, но и строптивому».

После образования клубов в Петербурге и Москве их члены могли одновременно участвовать в масонских ложах. Больше того, клубы могли быть и местом собраний масонских лож. Видным масоном был Алексей Петрович Мельгунов, ценимый Екатериной II как «очень и очень полезный человек государству», ярославский и вологодский губернатор, генерал-губернатор Новороссии, в конце жизни положивший начало московскому Благородному собранию. Московский главнокомандующий генерал-аншеф князь А.А. Прозоровский, вступив в должность в 1790 г., докладывал Екатерине II, что до того, как она в 1786 г. приказала «разорить все ложи», в Москве проходили «собрания как мартинистов, так и здесь, которые были между иностранцами масонские ложи в называемом Английском клопе...». Теперь же масоны «не собираются публично, а только партия Новикова собирается приватно, чего и запретить невозможно, в виде приятельского посещения, вне Москвы, у князя Н.Н. Трубецкого, в деревне, называемой Очаково».

Таким образом, до 1786 г. в московском Английском клубе собирались только масоны-иностранцы, а Николай Новиков и его собратья по масонству к клубу отношения не имели. В апреле 1792 г. они были арестованы, но на положении клуба это еще никак не сказалось. Автор очерка истории московского Благородного собрания отмечал также доброе отношение «грозного гонителя» масонства Прозоровского к Благородному собранию, «непричастному масонским затеям». Преследования масонов были освящены не только распоряжениями свыше, но и написанными в 1785-1786 гг. тремя комедиями сочинения самой императрицы — «Обманщик», «Шаман Сибирский» и «Обольщенный». Одни масоны были представлены шарлатанами и жуликами, другие их жертвами. На сцене эти комедии прошли с большим успехом и даже были переведены с согласия императрицы на немецкий язык. В начале XIX в. появились новые антимасонские произведения, а также доносы, причем масоны все чаще сближались с якобинцами, карбонариями, а в России — с сектантами и евреями. Об этом писали и духовные лица (митрополит Серафим), и военные (полковник В.И. Дибич, брат фельдмаршала), и чиновники, служившие и отставные (П.И. Мельников, М.Л. Магницкий).

Вместе с тем отношение власти к масонству не раз менялось, и при Екатерине II, и при Александре I, который, будучи сам членом нескольких масонских лож, пытался использовать масонство под полицейским надзором, чтобы «остановить увеличение испорченных нравов, устанавливая добрую нравственность, утвержденную на прочном основании религии» и воспрепятствовать появлению обществ «на вредных началах». Но в конце концов рескриптом на имя министра внутренних дел В.П. Кочубея от 1 августа 1822 г. император запретил все без исключения масонские ложи и другие тайные общества. Большинство масонов, включая высокопоставленных сановников, таких, как А.Д. Балашев, А.Х. Бенкендорф, М.М. Сперанский, С.С. Уваров, И. А. Нарышкин и другие, распоряжению безоговорочно подчинилось. Запрет, подтвержденный в 1826 г. Николаем I (с подпиской на момент подтверждения запрета о непринадлежности к тайным обществам не только для дворян, но и для купцов 1-й и 2-й гильдии), оставался в силе до конца существования в России монархии.

Исследователи называют разное количество декабристов-масонов: 50 и больше. Некоторые из них сохраняли верность масонским идеалам (Н.А. Бестужев, М.С. Лунин, В.К. Кюхельбекер), другие (С.П. Трубецкой, П.И. Пестель, М.И. Муравьев-Апостол, А.Н. Муравьев) перестали участвовать в собраниях лож еще до официального их запрета. Для большей части членов декабристских организаций масонство к тому моменту, когда его запретили, было уже пройденным этапом их биографий, даже если они продолжали числиться членами лож. Среди последних был Николай Тургенев, между прочим сын близкого Новикову масона, позднее директора Московского университета Ивана Петровича Тургенева. 11 февраля 1818 г. Н.И. Тургенев сообщал брату Сергею, что, будучи в Симбирске, получил предложение вступить в местную масонскую ложу, но отказался, «видя, что масонство у нас процветать не может, сколь бы, впрочем, для меня приятно ни было соединить мысль родины с мыслью о масонстве. В здешних (петербургских ложах. — И.Р.) также не бываю, да они того, в теперешнем их церемониальном ничтожестве, и не стоят».

«Мысль о масонстве» в данном контексте — это общечеловеческое содержание масонских идей, Тургенев мечтал соединить их с патриотическими стремлениями декабристов (в портрете «хромого Тургенева» из сожженной главы «Евгения Онегина» этот нюанс его мировоззрения поэтически не выражен, там сказано, что Тургенев преследовал свой идеал — освобождение крестьян, «одну Россию в мире видя»; эту неполноту характеристики нельзя, разумеется, поставить в упрек Пушкину, но известно, что самого Тургенева портрет не удовлетворил). Современные историки определяют масонство как сплав, синтез духовных, религиозно-нравственных начал с началами организационно-ритуальными. Что, собственно, отвергалось властью в пору расцвета русского масонства? Не совокупность масонских идей или норм как таковых, не обрядовая сторона сама по себе: то и другое не было неизменным и общим у всех систем масонства.

Известно, что не защитили русское масонство и практические дела, например, исключительный размах благотворительной и издательской деятельности Новикова. Вся она была признана предосудительной, даже помощь голодающим. Из 25 814 напечатанных Новиковым книг 18 656 было сожжено. Известно, что мистицизм Екатерине II был чужд, а ее старшему внуку — напротив, что не помешало ему в конце концов запретить масонство в пределах империи. Главное, по мнению изучавших эту тему исследователей, заключалось в том, что масонство было слишком независимой силой. Казалось, что оно способно составить конкуренцию власти и церкви в духовном воздействии на общество. Масонство было опасно как организация, возможности которой определялись приматом морали и чувства долга, практическим характером философии. Но и судьба любых других возникавших на добровольных началах общественных объединений, в том числе дворянских и купеческих клубов, зависела от того, находили ли самодержцы эти организации совместимыми с самодержавием. Не последнюю роль играли индивидуальные свойства каждого монарха.

Именно так получилось в царствование Павла I. «Поэт самодержавия» не доверял прежде всего аристократам, ввиду особенностей своей биографии и судьбы отца, убитого с согласия матери. Те или иные соображения, связанные с внутриполитической и внешнеполитической конъюнктурой, наложились на опасения за свою жизнь, постоянно жившие в его душе. На решение Павла I закрыть клубы, несомненно, в первую очередь повлияли известия о роли политических клубов в событиях Великой французской революции. П.И. Бартенев объяснял это решение разрывом с Англией в последние месяцы царствования Павла. Однако, как уже говорилось, год закрытия клубов — 1797, отношения с Англией были тогда еще союзническими, Россия вместе с Англией участвовала в антифранцузской коалиции. С учетом сказанного можно согласиться с выводом А.И. Куприянова: любые начинания общественности вызывали у императора повышенную настороженность, отсюда его стремление поставить их под контроль или вовсе запретить, в этом главная причина закрытия клубов. Как известно, Павел запретил употреблять и слово «общество».

Под впечатлением событий во Франции понятие «клуб» понималось все более расширительно. В 1799 г. император повелел уничтожить мещанские и цеховые собрания, «прежде называемые клубами», и впредь их нигде не заводить. Годом раньше близкий Павлу I инспектор кавалерии генерал Линденер (обучавший, когда император был наследником, гатчинских солдат) приравнял собрания молодых офицеров Петербургского драгунского полка, который он инспектировал в Поречье Велижского уезда Смоленской губернии, к якобинскому клубу. «В якобинском сем клубе», сообщал он 16 июля 1798 г., офицеры «спокойную и сладколюбивую жизнь избрали, собираются у полкового командира, будучи в халатах и шлафарках (шлафроках, шлафорах? — И.Р.), и лежат на канапе с вольностию...», да еще позволяют себе выступать против повеления «носить запрещенное одеяние, как то фраки, жилеты, панталоны, полусапожки, связанные лентами бантом, куртку французскую по новоизмысленному французскому вкусу». В компаниях «без должности», то есть вне службы, они часто бывают «во всем черном, якобинском платье».

Трех последних десятилетий XVIII в., таким образом, еще не хватило, чтобы понятие «клуб» устоялось окончательно. Наступило новое столетие, но и Александр I, получив в 1824 г. доносы, в которых сообщалось о существовании в войсках революционных организаций, называл их клубами: «...Есть по разным местам тайные общества или клубы...» Еще раньше, в годы нахождения русских войск, победивших Наполеона, за границей, клубами называли офицеры создаваемые ими кружки. Кстати, и Ключевский считал кружки офицеров — будущих декабристов — похожими на «мелкие клубы», незаметно превратившиеся затем в тайные общества. Да и масонские ложи могли до и после их запрещения в 1822 г. приравниваться в обиходной речи дворян-обывателей к «клобам». В «Горе от ума» глуховатая графиня бабушка, не расслышав, что именно сказал Загорецкий о Чацком, переспрашивала: «Что? к фармазонам в клоб? Пошел он в пусурманы?» И Онегина его соседи по имению называют фармазоном: «Он фармазон: он пьет одно стаканом красное вино, он дамам к ручке не подходит...» и т.д.

«Фармазоны» — искаженное «франк-масоны», вольные каменщики, это слово прижилось в русской речи. Использование Грибоедовым и Пушкиным этого слова как разговорного свидетельствует о его распространенности, а толковали его таким же образом, как графиня бабушка, и в XVIII в., еще до гонений 80-х гг. (факт бытования в Москве «невероятных басен» о масонах, относящийся к 1763 г., привел в своих записках Г.Р. Державин). Как сообщал П.И. Мельников-Печерский, позже фармазонами называли даже сектантов-хлыстов, так что и религиозная секта российского происхождения могла приравниваться к клубу как всякому запрещенному сообществу или сборищу. В докладе Третьего отделения предлагалось рассматривать как якобинские клубы раскольничьи скиты. Существовала в начале XIX в. еще одна разновидность тайных, как говорили, то есть неформальных, организаций или кружков, это были «веселые общества» молодых дворян, тех, кого было принято называть «шалунами».

Участники таких обществ в шутливой форме бросали вызов общепринятым нормам поведения. Имелось, например, в Петербурге общество офицеров, посещавших бесплатно театры, бесцеремонно занимая сначала свободные места, а потом пересаживаясь с одного места на другое. Участники «Вольного общества любителей прогулки» столь же демонстративно игнорировали не отмененное формально требование, действовавшее с екатерининских еще времен, чтобы все имеющие чин и дворянство непременно ездили в каретах. Члены «Общества друзей признательности» устраивали «заседания с приличной трапезой, музыкой и пением». Запомнились «Общество кавалеров пробки», Общество Адама и Евы («Евин клуб»). Цель этих обществ была, по словам бытописателя старого Петербурга М.И. Пыляева, «не политическая, а разгульная, и было много таких, где преследовались любовные цели»154. Еще раньше, в конце правления Екатерины II, был обнаружен тайный «физический клуб», устраивавший оргии.

Но к «шалунам» причисляли тогда и тех, «чьи забавы / осмеивать закон, правительство иль нравы», — так Пушкин писал о себе в 1822 г. Имелись в виду и участники собраний или обществ, к которым Пушкин принадлежал в юности, вроде общества «Зеленая лампа». «Забавы взрослых шалунов» находились на грани демонстративного нарушения чинной жизни и выражения политического протеста. Диапазон «шалостей» был достаточно широк, это были и «проказы», и «шалости языка и пера». Позже, в 40—50-х гг., продолжением этой линии «протеста» явилось сочинение компанией молодых литераторов, в том числе принятых в петербургский Английский клуб (М.Н. Лонгинов, А.В. Дружинин и др.), порнографических стихов, в чем участник этой компании И.С. Тургенев видел, помимо развлечения, нечто вроде борьбы за свободу слова. По словам Ю.М. Лотмана, «жажда выразить себя, проявить во всей полноте личность создала и героев, и чудаков, характеры часто дикие, но всегда яркие». Можно к этому добавить: создала и разные виды объединений, исходя из представлений их участников о том, как понимать дарованную дворянству вольность, каким конкретным содержанием наполнить эту столь привлекательную привилегию.

Английский историк Р. Портер, основываясь на английском же материале, пишет, что «в самой идее клуба изначально присутствовали гедонизм и тяга к разгулу (автор вовсе не пытается этой констатацией свести все содержание клубной культуры в Англии к увеселениям и чревоугодию). В России этот более или менее ярко выраженный потенциал, наряду с другими обстоятельствами, порождал у власти подозрительность в отношении и клубов. Но тем самым не снимается вопрос о том, насколько такая подозрительность была обоснованной. Не так давно было высказано мнение, что в России конца XVIII — начала XIX вв. преобладающим эффектом от провозглашения «вольности дворянской» явился «разгул инстинктов», и, следовательно, «шалуны» — это большинство дворян и даже дворян-чиновников. Подтвердить мнение о преобладании «шалунов» каким-то подсчетом, разумеется, невозможно. Главным аргументом становится оригинальный текст — написанное в 1798 г. в тюрьме сочинение дворянина А.Н. Овцына, протестовавшего против деспотической политики Павла I — «павловской перемены» — по сравнению с более мягкими екатерининскими временами. Раньше «все жили по желаниям своим», а теперь «безмундирных», то есть отправленных в отставку, «час от часу прибывает», и «брать нониче не велят, да никто и не дает, ...буде же одному взять, то страха умрешь без покаяния», «и есть нечего; доходу нет, в карты играть не велят...». «Россия — это Мы», «шалуны», «все, что я ни говорю, есть общее мнение!», — заявлял Овцын, назвавший, исходя из этого, свое письмо «народной диссертацией».

Историк А.И. Филюшкин, опубликовавший документ, безоговорочно соглашается с самоуверенным заявлением Овцына. Но при этом пропадает многозначность понятия «шалуны», отразившаяся в словоупотреблении Пушкина и его современников. Если же ее учитывать, возникает важный для нас вопрос: можно ли отнести к «шалунам» — во всех принятых тогда значениях — большую часть членов и посетителей столичных и провинциальных дворянских клубов? И если нет, если «клубисты» представляли собой в лучшем случае некое нетипичное явление, исключение из правила (что вытекает из аргументации Филюшкина), то как соотносились ценностные установки и поведение членов клубов, с одной стороны, и дворянства в целом, с другой? Ведь сплошь «повесами», «шалунами» они не могли быть хотя бы в силу возраста, и все дворянство, столичное и провинциальное, естественно, было разновозрастным.

Наконец, нельзя не считаться с тем, что члены и гости клубов могли быть таковыми, лишь соглашаясь подчиняться определенным правилам, требованиям клубных уставов. По подсчетам В.М. Боковой, в первой трети XIX в. в России было всего 160 общественных объединений, включая тайные политические общества, салоны и другие неоформленные на законном основании общества и кружки самого разного характера. В подсчет вошли даже общества, создание которых только планировалось . Рост их количества рассматривается как признак «некоторой свободы гражданской» и желания правительства Александра I контактировать с обществом. Первое бесспорно, второе, видимо, нельзя понимать так, что правительство принимало в расчет все имевшиеся объединения.

При всей ценности составленного списка, он неполон. Масонские ложи в список не включались, это оговорено, но остается непонятным, почему одни клубы в списке представлены, а другие нет. Из всех клубов, имевших утвержденные уставы, учтены два Английских клуба, остальные петербургские и московские клубы в списке отсутствуют, в том числе дворянские и купеческие. Сказано только, что получили довольно широкое распространение, в том числе в провинции, «клубы-собрания» — не только для обедов, разговоров и карточной игры, но и для совместных увеселений. Однако и они в список не вошли. Между тем, как мы видели, увеселениям не были чужды и многие учтенные объединения.

* * *
Итак, полной ясности относительно того, различны или взаимозаменяемы понятия «общество», «тайное общество», «собрание», «клуб», в начале XIX в. еще не наблюдалось. Вместе с тем все, что мы знаем, не позволяет объяснять зигзаги политики только лишь нечеткостью терминологии и неупорядоченностью доходившей до власти информации. Поскольку узаконенные клубы, в отличие от масонских лож, все же заведомо не были тайными обществами уже потому, что уставы их утверждались властями, решающее значение приобретало умонастроение членов клубов, выраженное в их речах, иначе говоря, роль клубов, и прежде всего дворянских, как «говорилен». Оценки этой роли современниками, в том числе носителями высшей власти, не совпадали. Отсюда некоторая неопределенность положения клубов в начале XIX в. Объективно они размещались где-то между масонскими ложами и разнообразными кружками «шалунов». На равном ли удалении от тех и других, или все-таки несколько в стороне? Это как раз и надлежит выяснить.

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Tags: Екатерина II, Николай Новиков, Павел I, клубы, масонство
Subscribe

Posts from This Journal “масонство” Tag

promo philologist june 19, 15:59 3
Buy for 100 tokens
С разрешения издательства "Кучково поле" публикую фрагмент из книги: Берхгольц Ф.В. Дневник камер-юнкера Фридриха Вильгельма Берхгольца. 1721–1726 / вступ. ст. И.В. Курукина; коммент. К.А. Залесского, В.Е. Климанова, И.В. Курукина. — М.: Кучково поле; Ретроспектива, 2018.…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment