Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Анатолий Рясов: О книге Саши Соколова «Триптих» (М.: ОГИ, 2011)

Вышла новая книга Саши Соколова. Нет, «Триптих» — это не первая публикация за последние 25 лет, как поспешили воскликнуть неискушённые читатели. Появлялись эссе — короткие тексты, которых, однако, в совокупности с ранними внежанровыми зарисовками 80-х хватило на отдельное издание. Впрочем, на фоне романов многим они показались лишь изящными осколками. Скорее всего, та же судьба постигнет и «Триптих»: ожидающие продолжения «Палисандрии» останутся разочарованными. Но почему автора ключевых русских романов второй половины ХХ века так сильно заняла эта «осколочная» форма?



меня разъяло на мелкие дребезги, на микробы

Конечно, для внимательных читателей «Триптих» не стал сенсацией: в 2007—2010 годах три текста, составивших книгу, уже публиковались в журнале «Зеркало», и многим показалось достаточным ознакомиться с ними на интернет-странице этого ежегодника. Однако, взяв в руки прекрасное издание ОГИ, быстро ощущаешь невозможность чтения Соколова с экрана — настолько плохо его тексты чувствуют себя в этой мельтешащей и суетливой системе координат. Нет, здесь каждая строфа (даже состоящая из одного слова) непременно должна начинаться с новой страницы, а страница обязана перелистываться, дробя чтение на заполненные бумажным шорохом паузы.

и если судить по его рассужденьям,
то мыслит не просто он скрупулёзно,
а скрупулёзно поистине и притом
упоительно неспеша, потому что спешить ему
некуда ровным счётом

Итак, перед нами три поэмы. Нет, всё же три стихотворения.

а что без рифм,
не берите в голову:
рифмоплётство, за вычетом разве стишат на случай,
нам всё равно не по выслуге, да и вообще от лукавого

Тогда три верлибра. Но может быть, лучше сказать — три рассуждения, по имени первого из этих текстов? Или ещё проще — три длинных предложения, разбитых на строфы? Нет, пусть лучше останутся три текста или три вещи, как указано в аннотации издания («ибо всякое сочинение удобнее именовать просто вещью»). Или всё-таки одна вещь из трёх текстов?

Продолжим бессмысленные вопросы. Например — что происходит во второй части, озаглавленной «Газибо»? Некто, размышляя о природе искусства, попутно вспоминает о человеке, вспоминающем свою жизнь? И исчезнувшая молодость становится частью размышлений об искусстве? На наших глазах встречаются два приятеля? Или только знакомятся? Или встречу разыгрывают мужчина и женщина? И делятся словесными мемуарами? В частности, описывают подробности собственной смерти? Бредят? Или перед нами — образы-контрапункты, пролетающие в голове первого вспоминающего (если, конечно, мы сумеем теперь отыскать рассказчика)? Недоуменные вопрошания читателя перед текстом или бесконечные загадки текста, адресованные читателю?

Это вопросы, слишком знакомые по романам Соколова. Их начала задавать ещё «Школа для дураков» — когда почти к каждой точке, кажется, могла быть пририсована зигзагообразная вопросительная линия, когда каждое вопрошание оставалось только знаком вопроса. Но в «Триптихе» с синтаксисом всё иначе. Здесь совсем нет вопросительных знаков и почти нет точек, а те, что есть, слишком убедительны. Особенно та, что стоит в самом конце книги, — неутешительная для ожидающих продолжения:

arrivederci.

Впрочем, ста страницами ранее читателю оставлена некоторая надежда:

только сквозит впечатление, что в объявленной вами точке
есть некое, я бы сказал, запятайство

Да, тема списка, с первых страниц заявленная в качестве магистральной, заранее предложила возможность продолжения разговора, вероятность превращения точки в запятую, пусть даже через скрытый призыв к перечитыванию. Собеседники здесь то и дело отклоняются от темы, невзначай отвлекаются на очередное попутное воспоминание, в свою очередь разветвляющееся на ещё несколько историй. И речь далеко не всегда идёт о чём-то неясном, порой она даже слишком ясна:

сделался форменный ералаш,
короли до того поглупели,
что приказали всё низменное возвысить,
а всё высокое низвести

Но все текучие переходы мысли неизменно диктуются самим языком, его неисчерпаемыми созвучиями и смыслами, в которых растворяются действующие лица и темы. Кажется, что этот языковой реестр способен расширяться до бесконечности — до тех пор, пока язык будет надиктовывать самому себе слова. Самому себе,

потому что в данном пространстве
играется не на публику, а исключительно про себя,
тем паче, что публики тоже не требуется

Многоголосые рассуждения будут дробиться, сталкиваться друг с другом, затихать и возникать снова, кружиться, вспоминать, предсказывать, и их гул будет порождать новые истории внутри историй, воспоминания внутри воспоминаний, пророчества внутри пророчеств. И таким рассказом сможет стать каждое произносимое (записанное) слово: оно словно бы отыщется наугад, с закрытыми глазами, и самопроизвольно начнёт плестись и сказываться. Разлетаясь в разные стороны, словно птицы, навсегда расставшиеся с ловцами, с высоты своего полёта слова будут подтрунивать над теми филорнитами, которым уже ни за что не удастся их словить.

Человек здесь чувствует себя не цезарем, властно отдающим языку приказы, а фланёром, забредшим на пустынное побережье и ставшим случайным свидетелем того, как океан, разбиваясь волнами и по капле собираясь заново, переливается внутри себя и каждым водяным осколком проговаривает всё, в том числе человеческую жизнь. И

это всё непременно поправится, склеится,
свяжется вновь, возвратится на карусели свои

Анатолий Рясов
http://www.chaskor.ru/article/drobyashchiesya_rassuzhdeniya__24820

Tags: книги, литература
Subscribe
promo philologist декабрь 1, 02:08 1
Buy for 100 tokens
Робин Гуд / Изд. подг. В.С. Сергеева. Пер. Н.С. Гумилева, С.Я. Маршака, Г.В. Иванова, Г.В. Адамовича и др. — М.: Наука; Ладомир, 2018. — 888 с. (Литературные памятники). Желающие приобрести это издание могут обратиться непосредственно в издательство. Контакты издательства:…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments