Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Categories:

Милош Гаек. "Моя Пражская весна"

С разрешения издательства "Нестор-История" публикую фрагмент из книги: Гаек М. Воспоминания о чешских левых / Отв. ред. и автор послесл. Г.П. Мурашко; пер. с чешск. яз. Г.П. Нещименко. — М.; СПб. :Нестор-История, 2019. — 488 с. ISBN 978-5-4469-1555-2.

Купить книгу: https://nestorbook.ru/uCat/item/1384

Вниманию читателя предлагается книга воспоминаний М. Гаека (1921–2016) — известного чешского историка, участника антифашистского движения Сопротивления в Чехии, активного деятеля Пражской весны, в 1970–1980-е гг. находившегося в оппозиции к режиму «нормализации» в Чехословакии, в период Бархатной революции одного из лидеров ее левого крыла. Книга дает возможность проследить процесс трансформации взглядов представителя левой чешской интеллигенции на протяжении второй половины ХХ в.



Моя Пражская весна

Мое первое воспоминание о событиях после 5 января, касается вечера, проведенного у Бееров. Кроме меня и Ферды, там были Милан Гюбл и Гонза Кржен. Предметом обсуждения стали кадровые вопросы. В конечном итоге возникла идея предложить Дубчеку назначить главой канцелярии Ярду Литеру. Подходящую должность приглядели и для Вашека Курала. Вскоре мне позвонил сотрудник аппарата ЦК с сообщением о том, что я включен в рабочую группу, начинающую свою деятельность на следующий день в здании журнала «Проблемы мира и социализма». В свободных комнатах бывшей и нынешней католической семинарии разместились две группы: одна разрабатывала «Программу действий» («Akční program»); другая (наша) — занималась внутрипартийными делами. Возглавлял ее Комарницкий. В состав этой группы входили Ярда Литера, Гонза Моравец, Милослав Крал и другие сотрудники ВПШ.

Долгое время нам никак не удавалось создать проспект текста. Много времени ушло на рассмотрение частных вопросов. Так или иначе, итогом наших трудов стала небольшая брошюрка, которая хотя и не была крупным достижением научной мысли, ее нельзя было даже сравнить с тем, что появлялось во времена Новотного. Вскоре ко мне пришли Милан Шура с Пепиком Буком. Они как раз возвращались с совещания преподавателей ВПШ. Там критиковали Нового, Квеша и Грзала, в том числе и за то, что они приложили руку к нашему увольнению. Новый сложил с себя обязанности ректора. Вскоре после этого я, Мирек Кадлец, Станда Балек и Зденек Ичинский были приглашены к Гендриху. Миша Рейман не советовал нам туда ходить, поскольку в этом приглашении он усматривал попытку нас расколоть: «Пусть пригласят всех уволенных». Мы не стали обращать на эти советы никакого внимания. Гендрих нам сказал, что, по его мнению, наше увольнение из Института было ошибкой. Мы же, в свою очередь, потребовали, чтобы эта оценка была доведена до сведения всех уволенных, включая Милана Гюбла и Власту Баудишову. Гендрих с этим согласился.



Обсуждался в «верхах» и вопрос о других кадровых назначениях. Так, я узнал, в частности, что Дубчек предлагает Смрковскому место председателя правительства. Когда я сказал об этом Отто Шику, тот отреагировал на это следующим образом: «А почему он не предложит это место Индре?» Изменения касались и более низких ступеней иерархической лестницы. Затронули они и нас. Место ректора ВПШ было предложено Миреку Кадлецу, но тот, однако, решил остаться в Высшей школе экономики. Ректором ВПШ стал Милан Гюбл. Ко мне пришел Тонда Вацлаву и от имени сотрудников Института истории КПЧ (который как раз в это время был переименован в Институт истории социализма) предложил занять место заместителя директора, поскольку Павел Рейман через несколько месяцев уходил на пенсию. Я же, соответственно, должен был занять его место. Я дал свое согласие. Должен признаться, что я ожидал этого назначения.

Войта Менцл стал ректором ВПА (Военно-политической академии), Ярда Литера — секретарем пражского горкома КПЧ, Ладя Лис — заведующим одного из отделов горкома. В конце февраля я несколько дней находился в Мюнхене на симпозиуме о чешско-немецких отношениях в период Первой республики. С докладом Дубчека, который он произнес на торжественном заседании ЦК, посвященном годовщине февральских событий, я ознакомился уже после возвращения. Мне он очень понравился. Доклад готовили Гонза Кржен и Миша Рейман. От них я узнал, что первоначальный вариант текста был еще острее. В сентябре 1969 года Биляк рассказал в ЦК, что, получив его, Брежнев пригрозил, что советская делегация демонстративно покинет заседание, если доклад будет произнесен в таком виде. Биляк упрекнул Дубчека в том, что он не назвал истинных авторов текста.

В начале марта я, наконец, смог себе позволить немного отдохнуть. Неделю я провел с Радком, катаясь на лыжах в доме отдыха Института истории в Яхимове. В эти дни уже можно было заметить, что СМИ утрачивают свою былую монотонность. На телеэкране показали беседу Гонзы Кржена и Зденека Ичинского о Масарике. Некоторые районные конференции призвали Новотного подать в отставку. После возвращения в Прагу у меня состоялся разговор с Миланом Гюблом. Он критиковал Дубчека за то, что тот слишком медлит с новыми кадровыми назначениями в руководстве партии. И это, невзирая на то, что Гендрих уже сложил с себя полномочия секретаря ЦК по идеологии и культуре. Это ведомство теперь возглавил Йозеф Шпачек.

Я не разделял нетерпения Милана.
— С таким составом мы не можем рассчитывать на победу на выборах, — говорил Милан. — Из этого пользу извлекут национальные социалисты.
— А что, разве предвидятся подобные выборы?
— Но сегодня уже нельзя иначе.
Сказанное меня ошеломило. До сих пор мне даже в голову не приходило, что уже на данном этапе режим может выйти за рамки однопартийной системы, каковым он был на самом деле, невзирая на существование отдельных недоразвитых аппендиксов, т. е. других «партий» Национального фронта. После того, как Тольятти выступил в поддержку многопартийной системы при социализме, я стал считать существующую у нас однопартийную систему чем-то вроде «смирительной рубашки».

Одновременно я прекрасно понимал, что освободиться от нее вряд ли будет делом легким. В ходе одного из подобных обсуждений Милан заметил: «Разрешить появление еще одной партии в нашей ситуации означало бы передать ей власть». Что касается меня, то я не считал целесообразным содействовать тому, чтобы партия, только что сделавшая первый серьезный шаг к демократии и обладающая к тому же интеллектуальным потенциалом, необходимым для осуществления политического и экономического реформирования (до этого времени понятие «реформа» вообще не употреблялось), отдала власть каким-то неизвестным силам.

Важную, возможно, даже самую главную, роль играло и то обстоятельство, что мы не были склонны к авантюризму, не стремились найти местечко, где можно было бы незаметно «преклонить голову». Для нас было важнее всего совершить первый успешный шаг на пути к демократии. Когда я говорю «мы», я имею в виду и себя, и Милана, и всех тех, с кем я полемизировал. До сих пор я не встречал ни одного человека, считавшего необходимым переход к многопартийной системе. Добавлю к сказанному, что в последнюю неделю февраля и первую неделю марта я все время находился за пределами Праги. Мое психическое состояние в тот период оставалось неважным. Невзирая на это, меня все время обуревало желание максимально четко и ясно сформулировать интересующую меня проблему. Поскольку даже от Франтишека Кригеля я не мог получить удовлетворительного ответа на волнующие меня вопросы, я набросал на бумаге несколько пунктов, рассмотрение которых позволило бы мне прояснить, а, может быть, даже решить стоящую передо мной задачу.

Через пару недель мне позвонила Рива и спросила, нет ли у меня копии, поскольку моя бумага затерялась. Между тем много воды утекло… Шла подготовка апрельского пленума ЦК. В одно из воскресений меня пригласили в здание ЦК. Там собралось много народа: Ярда Шабата, Гонза Кржен, Вашек Курал, Роберт Горак, Ирка Сладек, Радек Селуцкий и другие (я знаю наверняка, что там не было Милана Гюбла). Я предложил позвать еще Зденека Млынаржа, но мое предложение не получило поддержки. Селуцкий считал, что Млынарж содействовал ликвидации газеты «Literární novíny». Вначале нас ориентировали на то, что мы будем работать над какими-то материалами, однако на самом деле в центре внимания оказались кадровые перестановки в «верхах».

Вашек Курал в какой-то момент отметил: «Сейчас мы, действительно, боремся за руль власти». Доминировало мнение, что Смрковский будет президентом и, что самое главное, Отто Шик возглавит правительство. Я, конечно, хотел, чтобы Отто был избран в Президиум ЦК. Однако, насколько я помню, еще до свержения Новотного была достигнута договоренность о том, что премьером будет Черник. В связи с этим я не считал этичным нарушать уговор. На какое-то время к нам пришли (по нашему приглашению) Честмир Цисарж и Йозеф Шпачек. На предложение сделать премьером Отто они реагировали следующим образом: «Об этом нам даже не говорите, попробуйте это объяснить тем, кто внизу. Предполагается, что он будет заместителем председателя правительства, а также членом Президиума ЦК». В какой-то момент Ярда Шабата ненадолго удалился. Вернувшись, он сообщил: «Я говорил с Отто по телефону, он согласен только на должность премьера». Цисарж вообще считал подобные переговоры неприличными. Мне это тоже не нравилось. Я считал, что собравшиеся в здании ЦК, тем более в воскресный день, должны быть мозговым центром, а вовсе не банальными лоббистами.

Апрельский пленум ЦК изменил состав Президиума ЦК. Из него были вынуждены уйти те, кто до января поддерживал Новотного. Исчез и Гендрих. Но зато в его составе появились Кригель и Смрковский. Цисарж стал секретарем ЦК, Млынарж — членом Секретариата. Изменился и состав краевых комитетов. Ответственным секретарем пражского городского комитета стал Богоуш Шимон, вторым секретарем — Ярда Литера. Меня избрали кандидатом в члены горкома. Если в январе мне еще казалось, что коалиция против Новотного продержится довольно долго, то теперь, в апреле, стало ясно, что основными противниками дальнейшей демократизации в руководстве партии являются Колдер, Биляк и Индра.

Стало также очевидным, что, выступая против Новотного, они хотят только либерализовать отношения в партии, в крайнем случае, рационализировать их, но отнюдь не демократизировать. Нежелание избирать на районных конференциях прежних секретарей Биляк назвал «отстрелом». Демократизации государства и общества они боялись больше всего на свете. Определенное влияние на их позицию могли оказывать и опасения вызвать недовольство русских. Однако я бы не хотел специально останавливаться на рассмотрении этой проблемы. Так или иначе, суеты было много. Однажды вечером собравшиеся у Кригелей, резко критиковали Дубчека. Сожалели, что не был избран Черник, вроде он был бы получше. Присутствовал при этом и заведующий организационно-политическим отделом ЦК Ян Коларж.

В другой раз Франтишек демонстрировал нам письмо, которое разослал всем членам ЦК заведующий экономическим отделом Фалтынек. В нем сообщалось, сколько миллионов получили от Новотного в конвертах члены Президиума. Мы все были возмущены этим до глубины души. В тот вечер у Кригелей находился и Ирка Сладек. Размышляя о том, что же нужно предпринять для наказания виновных, мы пришли к выводу, что нужно исключить из партии всех, включая Дубчека. Однако это походило бы на государственный переворот, совершенный президентом Свободой. Как выяснилось позже, на майском пленуме, речь шла лишь о премиях, то есть наша слишком поспешная реакция отразила состояние людей, не ориентирующихся в закулисной борьбе.

Как-то в мае Дубчек пригласил к себе на беседу примерно десятерых интеллектуалов. Встреча продолжалась полдня и проходила она в Барнабитках. Помню, что там были Карел Косик, Милан Гюбл, Франта Шамалик, Честмир Цисарж. Атмосфера была очень приятная. Олда Ярош тоже был доволен, повторяя: «Нужно бывать время от времени в таком обществе, чтобы не находиться постоянно бок о бок с аппаратчиками». Вспоминается мне первая и одновременно последняя встреча с Гусаком 12 мая. Ближе к вечеру Карел Бартошек пригласил Гусака к себе домой, чтобы тот мог пообщаться с некоторыми товарищами из нашего округа. У меня как раз был день рождения, поэтому за ужином была и моя мама. Я пришел с Аленой примерно в 10 часов вечера. Карел сидел там вдвоем с Гусаком. Следом за нами пришли Кржен, Курал и Беер, работавшие над каким-то материалом у Смрковского.

Наше опоздание не слишком понравилось Гусаку. Довольно долго речь шла о новом нефтепроводе, который вели, кажется, из Адриатики. Гонза Кржен «горой» стоял именно за этот маршрут, так как, по его мнению, это уменьшило бы нашу зависимость от «советов». При обсуждении этого вопроса Гусак вел себя более чем сдержанно. Возникший спор я рассматривал как пустую трату времени. Когда мы, наконец, приступили к анализу внутрипартийных дел, я выразил удивление по поводу того, что руководство партии до сих пор не созывает чрезвычайный съезд, хотя за его созыв выступило большинство краевых организаций. На это Гусак мне заметил: «Товарищ Гаек, даже если бы все чешские краевые организации высказались “за”, а словацкие, напротив, произнесли “нет”, все равно встанет вопрос, с кем вы будете строить эту республику».

Он умерял наш пыл, когда мы критиковали Дубчека. Не согласился он и с моей оценкой Кригеля и Смрковского как наиболее прогрессивных по своим взглядам политиков. Мне запомнилось еще одно высказывание Гусака, которое я попытаюсь воспроизвести по памяти: «Нашей доброй коммунистической традицией является соблюдение партийной дисциплины. Однако одностороннее акцентирование лишь хороших коммунистических традиций меня, как человека, отсидевшего при коммунистах девять лет в тюрьме, не может не шокировать». Гусак все время подчеркивал значимость моральных установок. Единственный упрек, высказанный им в адрес Готвальда, также имел моральную подоплеку. При этом он сказал примерно следующее: «Однажды мы вместе с Новомеским не могли приехать вовремя на заседание Президиума ЦК КПЧ. Мы появились только после его окончания, попав при этом на какой-то торжественный банкет.

Готвальд отвел нас в сторону со словами: “Товарищи, вы не смогли присутствовать на заседании. Мы же на нем приняли важное решение. Очень прошу вас, подпишите его тоже”». С этими словами он дал нам подписать, что мы согласны с критикой Коммунистической партии Югославии. Эту историю Гусак привел нам в качестве примера того, что Готвальд поступил в этом случае не слишком морально, дав подписать важный документ без предварительного обсуждения дискуссии и к тому же под вино. Однако я должен отметить, что весь вечер явился для меня лишь небольшим разочарованием. Начиная с 1963 года, наше отношение к Гусаку было чрезвычайно уважительным, поэтому одна встреча вряд ли могла оказать негативное влияние.

Майский пленум принял решение о созыве чрезвычайного съезда КПЧ. Его программа предусматривала утверждение и нового устава партии. Я не входил ни в состав комиссии, ни рабочей группы, но зато принимал участие в дискуссии, развернувшейся как в комиссии, так и на страницах газеты «Rudé právo» и братиславской газеты «Pravda». Помимо этого, меня избрали в состав рабочей группы, готовившей текст доклада Дубчека на съезде. В мои задачи входило написание исторического раздела доклада. Руководителем группы был назначен Млынарж. В комиссию входили Карел Коуба, Радован Рихта, Павел Махонин (возможно, кто-то еще). Принимал я также участие и в обсуждении обоих материалов политической комиссии по подготовке съезда. Комиссия заседала в Барнабитках. Это было за несколько дней до отъезда делегации в Чиерну-над-Тисой.

По моим воспоминаниям, этот день был примечателен еще одним событием — разгоревшимся спором о правах меньшинства, которые рассматривались нами в качестве ключевой проблемы внутрипартийной демократии. Между тем, участники дискуссии по-разному отнеслись к рассматриваемому вопросу. Так, Дубчек, Черник и Смрковский вообще не участвовали в обсуждении. Похоже было на то, что Дубчек принципиально не хотел принимать новый устав, понимая, что это вызовет острый спор с Брежневым. Не присутствовал и Кригель. В защиту прав меньшинства выступали Млынарж, Пилер и Якеш. Подводя итог дискуссии, Г. Гусак сказал примерно следующее: «После всех этих благородных, демократичных выступлений я хотел бы произнести несколько консервативных фраз. Предложенный проект допускает, что чешское большинство может превзойти при голосовании словацкое меньшинство. В силу этого данный проект в основе своей не демократичен, он является централистским и бюрократическим».

Этот последний упрек имел под собой основание. Ни одному из членов комиссии, в том числе и словакам, даже в голову не приходила мысль о необходимости федерализации партии. Да и против, насколько мне известно, тоже никто не выступал. Так, без каких-либо трений был разработан и новый проект устава, в соответствии с которым основу КПЧ составлял принцип федерализации. Все это происходило в атмосфере нарастающих опасений советской интервенции. Помню я информацию о словах Епишева, который обещал помощь чехословацким коммунистам; особенно это обеспокоило Милана. Первые сигналы, которые я и мои друзья стали принимать всерьез, относятся к апрелю 1968 года. Однако общественность в целом не допускала и мысли о том, что союзническое государство может нас оккупировать. Впрочем, и я сам тоже недооценил возможности интервенции. Мне казалось, что если уж русские терпят внешнюю политику румын, то они могут закрыть глаза и на наши внутренние дела. Вскоре я понял серьезность угрозы интервенции.

Большая часть людей, включая политических активистов, по-прежнему не верили в возможность вторжения. Негативную роль сыграли и некоторые проявления безответственного радикализма, характерные, например, для документа «Две тысячи слов». Президиум ЦК считал необходимым выразить негативное отношение к этому документу. Днем позже я встретил в здании ЦК Ирку Сладека.
— Слушай, ты случайно не знаешь, почему политбюро так вздыбилось, осуждая «Две тысячи слов?»
— Это не шутки, протестовал Червоненко.
Ирка, не утрачивая спокойствия, лишь покачал головой:
— «Такой дурак, такая бездарь, никому не нужный аппаратчик».

Президиум горкома также считал своим долгом высказаться по этому поводу. Он принял постановление, в котором дистанцировался от «Двух тысяч слов», однако более спокойно, чем Президиум ЦК. Тем не менее, я получил свое от Миши Реймана: «Эти идиоты, они что, совсем спятили, не понимают, что подобными выходками они лишь губят свою репутацию? Если Милан думает, что Индра возьмет его к себе, то он заблуждается». Подобные высказывания были типичной приметой того времени. Стоило кому-нибудь из прогрессивных людей решительно высказаться против радикализма, как тут же раздавались голоса «доброжелателей» о том, что он «погубил» свою репутацию. Нечто подобное мне довелось услышать и от Миши, правда, он в тот же день позвонил мне с просьбой забыть о состоявшемся разговоре.

После Чиерны я решил все же уйти в двухнедельный отпуск. Перед самым отъездом ко мне зашел Войта Менцл. Он сообщил, что едет в отпуск в Италию. «В случае вторжения русских, может начаться кровавый террор, тогда я уже не вернусь обратно. Но нужно спасти как можно больше наших людей. Если только в этом будет необходимость, обратись по этому поводу к Годицу, он будет содействовать организации эмиграции за границу». Я напомнил ему, что, по моим расчетам, после Чиерны коэффициент вероятности интервенции составляет максимально 5%, в то время как он называл 10%. На этом мы расстались.

Двухнедельный отпуск я провел с Аленой и частично с сыновьями на даче в Дрхлаве. Алена заявила, что без информации она там не выдержит, и мы купили второй маленький приемник. Возможность интервенции по моей оценке после Братиславы еще уменьшилась. Но когда я слышал вдалеке шум проезжавших по шоссе комбайнов, мне казалось, что это гул русских танков, двигавшихся со стороны Дрездена. В Прагу мы вернулись 18 или 19 августа. Во вторник, 20-го мы с Ярдой Литерой были у Роберта Горака, в то время ассистента Честмира Цисаржа. Он нам рассказал, что Колдер ведет себя как будущий первый секретарь ЦК. Около его канцелярии наблюдается небывалое оживление. Дубчек дал Цисаржу указание провести в случае необходимости митинг на Староместской площади.

Мы с нетерпением ожидали, чем закончится вечернее заседание Президиума ЦК. Узнав, что все прошло нормально, мы успокоились. До позднего вечера я сидел в канцелярии у Литеры, мы обсуждали, что будет после съезда. Ярда мне сказал, что хочет уйти из горкома, чтобы стать консультантом в чешском ЦК. Около 10 часов вечера он отвез меня домой. Около часа ночи меня разбудила Алена: «Звонил Гонза. Русские перешли границу, нам нужно идти к Ферде». Спросонья моей первой мыслью было: пока они доберутся от Прешова до Праги, мы, выбравшись из Дрхлавы, все успеем сделать. Только потом до меня дошло, что мы сейчас находимся в Праге, а русские могут двигаться с разных сторон, в том числе и из Дрездена. Алена объяснила сыновьям случившееся. Я захватил с собой несколько булок, мы вызвали такси и отправились в ночь, которая, неизвестно как и где закончится.

В квартире Ферды на углу Гибернской и Гавличковой уже собрались Гонза Кржен, Вашек Курал, Яромир Навратил. Возможно, и кто-то еще. Мы ждали обращения Президиума ЦК. В два часа ночи его передали. Стало легче! Это все же не Мюнхен. И если до этого момента я не думал о том, что нужно делать, то сейчас стало ясно: вести себя так, как будто ничего не произошло, а именно: «Все ведущие деятели государства, КПЧ и Национального фронта продолжают выполнять свои обязанности, являясь представителями народа и членами своих организаций, избранных в соответствии с законами и другими нормами, действующими в Чехословацкой социалистической республике».

Все вместе мы направились в парламент, временно находившийся на площади имени Горького. Уже по дороге туда я вспомнил, что Богоуш Шимон только что ушел в отпуск. Тогда мы с Вашеком и Гонзой сели в машину и поехали к Ярде Литере, второму секретарю горкома. По дороге мы остановились под окнами квартиры Боженки Немцовой, стали бросать ей в окна камешки, пытаясь ее разбудить, однако она не появилась. Уже позже она сказала нам, что очень испугалась, решив, что «за ней уже пришли». Ярду мы разбудили. Услыхав нашу информацию, он был лаконичен: «Вот свиньи!» Подъехав к зданию ЦК, мы увидели, что в помещении, где обычно заседает Президиум, горит свет. Мы направились прямо туда. По дороге встретили Смрковского, Шпачека и Млынаржа. Они сказали мне: «Эти (то есть Индра, Колдер, Биляк и компания) уже ушли. Мы же раздумываем, остаться ли нам или тоже уйти?»

Моя реакция была мгновенной: «Вам ни в коем случае не следует уходить, а то эти скажут, что вы сбежали, и объявят себя руководством партии. Вы должны оставаться здесь и если уж уходить, то только в наручниках. Мы тоже останемся с вами». Позже мы узнали, что Гонза Кржен советовал им уйти в подполье и оттуда руководить сопротивлением. Без комментариев. Мы вернулись в горком. Гонза по поручению Ярды писал обращение к пражанам. Затем он сказал, что русские уже имеют списки главных контрреволюционеров.
— Ты в нем есть?
— Да.
— А кто еще из присутствующих здесь?
— Ладя Лис.
— Так уходите!

Вскоре пришла Ганка Мейдрова. Она хотела остаться, но мы с Ганушем Ломским уговорили ее уйти. Алена, Карел Коуба и Милан Шура позвонили мне по телефону, пытаясь уговорить, чтобы я тоже ушел. В конце концов, мне не оставалось ничего другого, как прервать бесконечный разговор, произнеся «дежурную» фразу: «Ты блокируешь мне связь, я кладу трубку». На рассвете появились первые транспортеры русских. Вскоре к ним подошла группа (примерно 100 человек) молодых людей с чехословацким флагом. Они били по машинам кулаками и кричали: «Русские, уезжайте домой! Фашисты!» Знаменосец залез на транспортер и стал ругаться с русским солдатом. Началась стрельба, и мы отошли от окон. Когда же мы вернулись, то увидели, что на мостовой лежит молодой парень. Вскоре приехала «скорая» и увезла его. Позже мы узнали, что это был молодой железнодорожник, который умер. Я посмотрел на Ярду, он сказал: «Пошли к Дубчеку».

В коридоре перед комнатой Президиума мы увидали двух советских десантников в бордовых беретах.
— Сюда нельзя! Плохи ваши дела, ребята. Это агрессия против социалистической страны. Вы раскололи международное коммунистическое движение!
— А зачем вы начали стрелять?
— Кто вам это сказал? Ваше правительство? Значит, ваше правительство врет!
— Что вы сказали?
— Что ваше правительство врет.

Я уже не знаю, как объяснялся Ярда — словами или же жестами — но когда десантник ему сказал: «Вы пьяны?», у него сжались кулаки от ярости, и мне пришлось его увести. В помещениях горкома нас было, наверное, десять или пятнадцать человек. В большинстве своем это были сотрудники аппарата; остальные — члены горкома. Я запомнил лишь Гануша Ломского, Франтишека Гаека и Крайганцеля. Двое последних в скором времени стали активными «нормализаторами».
— Ну, и что нам делать?
— Созвать съезд.
Я не знаю, у кого первого возникла идея о созыве съезда — у меня или у Ярды. Не помню также, кто первым произнес ее вслух — я или Ярда? Одно ясно: в это утро она, наверное, родилась у тысяч людей. Поскольку горком не обладал полномочиями по созыву съезда, мы сформулировали обращение к делегатам съезда, чтобы они прибыли в Прагу. Ярда, увидав в окно своего знакомого на улице, бросил ему послание в пачке из-под сигарет.

Вскоре Ярда поручил мне написать обращение горкома ко всем коммунистическим и рабочим партиям мира. Не прошло и получаса, как его просьба была выполнена. В этот момент никого из членов горкома в комнате не было. Мы знали, что в любую минуту нас могут изолировать, если не случится еще чего-нибудь похуже, поэтому нам не оставалось ничего другого, как поставить под обращением за горком свои собственные подписи. Под окнами мы увидели Богуну Заткову. Мы крикнули ей, чтобы она отнесла наше послание на телевидение. Мы положили его в рюмку, которую выбросили на улицу. От удара о мостовую она раскололась вдребезги, испугав русского солдата, спокойно наблюдавшего за происходившим. Затем люди подняли бумагу, передали ее Богуне, которая отправилась на телевидение, где оно и было тут же зачитано Иркой Кантуркем, в том числе и по-русски.

На улице тем временем появился Йозеф Котрч, еще один секретарь горкома. От него мы узнали, что он уже созвал заседание горкома в нашем филиале на Целетной. Телефоны нам вскоре отключили, забыв, однако, о так называемой чернинской линии. Благодаря этому мы до позднего вечера были связаны с внешним миром. Через Целетную мы передали наши документы, одобренные горкомом. Обращение ко всем коммунистическим партиям я передал также в Институт истории социализма, где его записал Ирка Сладек. Ганка Мейдрова сразу же перевела его на английский язык и передала Гиббонсу, представлявшему коммунистическую партию Британии в редакции журнала «Проблемы мира и социализма». Тот, в свою очередь, сразу же связался с заграницей. Ярда практически целый день сидел у телефона. Он установил связь со всеми чешскими краями, говорил со всеми секретарями. Те поддержали идею, чтобы все делегаты съезда приехали в Прагу. Не удалось установить связь лишь со Словакией. На улице все время было полно народа. Люди или спорили, или даже ругались с солдатами оккупационной армии. Мне особенно запомнились три фразы.

Молодой мужчина (он чуть не плакал): «Я лейтенант, а каково было бы тебе, если бы вашу страну захватила иностранная армия?»
Молодой мужчина, говоривший на смешанном русско-чешском языке, показывал солдату свою окровавленную руку: «Что вы делаете, смотри, это кровь рабочего!»
Пионер: «Идите во Вьетнам!»

Во второй половине дня под нашими окнами остановилась толпа молодых людей численностью около ста или даже двухсот человек. Они несли окровавленный флаг и шлем убитого мотоциклиста. При этом они скандировали «Свобода — Дубчек» и запели государственный гимн и «Интернационал». Когда собравшиеся поняли, что солдаты им ни в чем не препятствуют, они подошли поближе к зданию, став вплотную под окнами, чтобы мы могли с ними беспрепятственно разговаривать. Пришли и Алена с Ганкой, принесли мне хлеб и минералку. Появилась и Боженка, официантка ресторана, куда мы часто ходили обедать: «Скажите, что нам нужно делать. Может быть, нам броситься на танки?» Трогательно себя вел рабочий, обслуживавший канализационную систему. «Если вам нужно что-нибудь передать, положите в целлофановый пакетик, завяжите и смойте в туалете. Мы будем следить, все поймаем и передадим».

Когда мы его поблагодарили и сказали, что это делать не надо, ведь он сам видит, что мы может передать все через окно, он был несколько обескуражен. Уходя, рабочий сказал: «Ничего, мы все равно будем проверять канализацию». Среди собравшихся мы увидели Риго и Барбирека, которые хотели поговорить с Ярдой. Мы спросили их:
— Почему вы ушли?
— Это была договоренность.
— Мы созываем съезд.
Они отнеслись к этому с сомнением. Сказали, что придут через два часа, но так больше и не появились.

Между тем пришел еще один сотрудник ЦК, он сказал, что сам видел, как Дубчека и еще кого-то вместе с ним сажали во дворе в машину. Примерно в четыре часа дня пришли два советских офицера, оба они были вооружены автоматами. Они хотели, чтобы мы переписали всех присутствующих. Ярда отказался это выполнить, настаивая на встрече с комендантом здания. Ближе к вечеру нас к нему отвели. Это был майор (полковник?). Рядом с ним стоял переводчик. В переводе никакой необходимости не было, так как Ярда весь разговор вел по русски:
— Мы требуем встречи с Дубчеком и Шимоном. Нам необходима свобода действий для того, чтобы мы могли созвать съезд.
— Товарищ, ваши требования чересчур ультимативны.
— Товарищ майор, я знаю, что вы командир. Но вы тоже коммунист, и я надеюсь, что у вас тоже есть совесть.

Наконец, командир нам сказал, что список составлять не нужно. А кто хочет, может покинуть здание. Ярда и еще несколько человек остались. Ярда все еще пытался установить связь со Словакией. Я же с несколькими товарищами отправился в областную партийную школу на Снемовскую улицу, а потом в Высшую школу экономики, где находились многие пражские активисты. Встретил я там и Войту. Вечером я возвратился домой. Спал всю ночь, хотя время от времени раздавалась выстрелы.

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Tags: СССР, Чехия, воспоминания, история, книги
Subscribe

Posts from This Journal “Чехия” Tag

promo philologist июнь 19, 15:59 3
Buy for 100 tokens
С разрешения издательства "Кучково поле" публикую фрагмент из книги: Берхгольц Ф.В. Дневник камер-юнкера Фридриха Вильгельма Берхгольца. 1721–1726 / вступ. ст. И.В. Курукина; коммент. К.А. Залесского, В.Е. Климанова, И.В. Курукина. — М.: Кучково поле; Ретроспектива, 2018.…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments