Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Category:

Борис Шапиро. "Владимир Герцик, онтологический бунт"

Борис Шапиро (род. 1944) - немецкий физик, поэт (на русском и немецком языках), доктор естественных наук. Член Европейского Физического общества, Немецкого Физического общества (Deutsche Physikalische Gesellschaft e. V., DPG), Немецкого общества языковедения (Deutsche Gesellschaft fur Sprachwissenschaften e. V., DGfS); Международного ПЕН-клуба. С 1995 живёт в Берлине.

Ниже размещен фрагмент статьи Бориса Шапиро о поэте Владимире Герцике (1946-2019), опубликованной в журнале Владимира Пряхина "Среда". Частично это эссе было уже опубликовано ранее в Послесловии Бориса Шапиро к книге Владимира Герцика «Лиловая колба». Gercik, Vladimir, Lilovaja kolba, Verlag Otto Sagner, München 1992.



Поэт Владимир Герцик

ВЛАДИМИР ГЕРЦИК, ОНТОЛОГИЧЕСКИЙ БУНТ.

<...> Прежде чем отдать должное Герцику-поэту, давайте попомним, что за человек был Вова Герцик. Кусачий, иногда непримиримо злой и не всегда справедливый – таким запомнят его современники, которых иначе, как просто обыватели, не могу назвать. Такие современники-обыватели одинаковы во все времена и во всех странах. Они преклоняются перед серобездарной толпой, поскольку сами часть её, и бешено агрессивны по отношению ко всему яркому и талантливому. Герцик реагировал на них кусаче и иногда преувеличено резко. А к концу жизни и вовсе, как напалмом. Но разве этим определяются человеческие качества?

Я скажу, чем они определяются, верностью! Вот и покажу два примера.

1. Поэт Павел Викторович Золкин (1944 – 2012). Приведу три его стихотворения:

* * *
о море море море
так тяжело и близко
что кто-то тихо просит
чуть-чуть повременить бы
но нет ему отсрочки
и нет ему предела
и человек уходит
из собственного тела

* * *
миллионы слов вокруг
мне же дорого одно
то которое из мук
всходит как цветок

* * *
считаю дни считаю дни до встречи
считаю дни и забываю счет
в траве вечерней воробей живет
без времени без суеты без спешки
и звезды медленно клюет

Павел Золкин был тяжело и неизлечимо болен. Значительную часть жизни ему приходилось проводить в больнице, чтобы пережить тяжелейшие приступы депрессии и самоагрессии, и уберечься от самого себя. Но стихи Золкина всегда были легки и прекрасны. Вова Герцик был одним из постоянных его собеседников, он и познакомил меня с творчеством Павла. А я уже не мог не откликнуться.

Ещё о Павле Золкине с лёгкой руки Герцика замечательно писал Илья Семёнович Кукуй: "Не веря вечности": «Творчество Павла Золкина», Кукуй И.С. (составитель и автор предисловия); Библиография, Издание Ассоциации "Русский институт в Париже", 2006. До последнего дня своей жизни Владимир Герцик пёкся о том, чтобы творчество Павла Золкина не было забыто, и регулярно публиковал его произведения в Интернете, особенно часто в ФейсБуке. Всей своей известностью радикально некоммуникативный Павел Золкин благодарен верности друга и коллеги, Владимиру Герцику, который десятилетиями заботился о самом главном для поэта: о сохранении и популяризации его творчества.

2. Ирина Семёновна Добрушина (1928 – 2014), поэт, писатель, супруга Владимира Герцика. Ирина Добрушина была очень талантливым, добрым и замечательным человеком, она любила и поддерживала Вову во всём и, особенно, в его творческом развитии. Но жить с ней было необычайно трудно в бытовом отношении. Во время тяжелейших приступов она била посуду, рвала одежды, ломала мебель, била стёкла, резала себе осколками руки, голодала до полусмерти, убегала неизвестно куда… С бесконечным терпением, нежностью и непреложной любовью Вова Герцик заботился о намного старшей его Ире, многими десятилетиями выдерживал от неё всё такое, чего не вытерпел бы никто, не имея ангельского терпения и не будучи верным другом и мужем. Герцик не просто терпел, он помогал Ире пережить эти ужасные приступы её болезни, ухаживал за ней, как мама и няня в одном лице, и делал её счастливой до самого последнего вздоха. Вот это любовь; Иры уже нет, Вовы уже нет, а их любовь переживёт сей мир. Какими бы ни были Вовины прегрешения при жизни, но за Иру ему простится всё перед Господом, в которого он не верил, поскольку был буддистом всю вторую половину жизни. Аминь!

* * *
А теперь о поэзии Владимира Герцика, итак: Уж не живём ли мы, обманывая себя, иллюзией потери иллюзий. Недоверие к пафосу, боязнь метафоры, уход от рифмы и метра, борьба против формы, игра в прятки с сюжетом, отказ от возвышенного, переселение трагического в анекдот, девальвация смысла, забытьё, забвение, самозабвение, аутизм – на своей лекции в Кёльнском университете зимой 1989 года Герцик говорил о нашем поколении, как поколении людей, вступивших в литературу без надежды на встречу с читателем, о поколении аутистов поневоле.

За два с половиной года до конца Советского Союза «простому» человеку трудно было представить себе, как быстро рухнет махина идеологического насилия, и с каким воодушевлением и в то же время с каким страхом и недоверием перед лицом нахлынувшей свободы столкнётся поколение, жившее без надежды не только на встречу с читателем, но и без надежды обрести достоинство настоящего гражданина. У нас, у поколения аутистов поневоле не было элементарной квалификации быть гражданами своей страны и сознательно нести ответственность за её будущее. Да, именно у нас не было квалификации быть гражданами, а у нашей поэзии она была, тем более в поэзии Герцика:

На ледяном базаре судеб,
Где не бывает ничего,
Кто знал, что так крошиться будет
Рассудка злое вещество?..
Но будущее врёт, а прошлое мертво – …

Тогда в конце восьмидесятых стихи Герцика многим казались не только непонятными, но даже не претендующими на смыслонаполненность. Не то сегодня, сегодня мы ясно видим, что нынешняя Россия – прямое следствие социально-политической неграмотности населения и, тем самым, прямое продолжение Советского Союза, только лишённое его идеологической обёртки, как конфета, освобождённая от фантика. Мы едим эту конфету и понимаем задним числом, как точно сегодняшняя действительность была, по существу, описана нашей поэзией тех лет. Наша поэзия тех лет – Герцик был тогда и сегодня остался, конечно среди нас – легла, как кора на мослах, как жестокое коромысло, которое и сознание ранит, и в то же время от безразличия и от забытья оберегает.

На одном плече коромысла – апокалиптическая иллюзия. Наше сознание, ранено красными, коричневыми и иных цветов преступлениями против человечности. Выражение «преступление против человечности» стало юридическим термином в ХХ веке. Сознание человека an sich, отягощённое причастностью к разрушению человеческого, стремится к самоуничтожению. Оно осознаёт себя злом и подчиняется неизбежности самоуничтожения зла.

Человеку, однако, присуще вовсе не зло, а высокая этическая позиция, даже если мы это не всегда понимаем, оказываясь в роли участника – и жертвы, и осуществителя, и свидетеля преступления. Невозможность простить себе даже косвенной причастности и невозможность обойтись без этой причастности, как невозможность обойтись без истории, без памяти, без несовершенства – эти невозможности порождают иллюзию неизбежности конца света, иллюзию необходимости уничтожения эстетики, культуры, всего того, что составляет основу сознательного бытия. А функцией искусства при такой иллюзии становится предвозвещение конца, катализ самоуничтожения зла посредством разрушения культуры.
Мало кто последовательно стоит на такой радикальной позиции. Возможно, Эдуард Лимонов и пять лет назад ушедший Владимир Котляров (Толстый).

Иначе трудно понять их антиэстетическую и антиэтическую агрессивность. Намного шире распространена более умеренная, «всего лишь» антиинтеллектуальная позиция, которой заражена добрая половина пишущих, как в русскоязычном зарубежье, так и на родине. Удивительны слепота, узость, подчинённость страху, навязываемые апокалиптической иллюзией. Приближая конец культуры, становясь орудием разрушения, разрушитель подчиняется логике зла и только усугубляет собственное и других рабство, даже если у него на щите евангельские цитаты. Однако, в некоторой логике этой позиции отказать нельзя: гильотина тоже средство от головной боли.

На другом плече коромысла милый мне предрассудок новой классики – Самойлов, Липкин, Заходер, Кушнер, Лиснянская, Жирмунская, Левитанский и многие, многие другие. Невозможности бытия неоклассицисты противопоставляют гармонию внутренней организации, иллюзию неразрушимости человеческого, за которой стоит наркотическая идея совершенства. Как же я люблю эту когорту! Сегодня её продолжают Татьяна Вольтская, Налия Резник, Алексей Цветков, Елена Дунская, Юрий Перфильев, Александр Смирнов-Дельфинов, Феликс Чечик, Владимир Строчков, конечно же, бессменный Бахыт Кенжеев и ещё дюжина народу – простите, ребята, что субъективен и не всех назвал, пальцев на руках и ногах точно бы хватило для полноты перечисления. Вот именно, простите мне, пожалуйста, субъективность.

Совершенный, умный, всезнающий, но всё же апокалиптический эстетизм Бродского сопровождает мир в небытиё и, тем не менее, держит коромысло в равновесии, будучи его осью. Предрассудок Бродского – иллюзорное отсутствие предрассудков, то есть, совершенный цинизм. За это кажущееся отсутствие предрассудков не любил Вова Герцик ни Бродского, ни Кушнера. А я никогда в этом отношении не был с ним согласен.

Но, ведь, именно из этого самого источника, из наркотической идеи совершенства социального или национального и выросли красные и коричневые преступления! – скажет скептик и тоже будет логичен, но не прав. Преступления возникают не из идеи совершенства, а вследствие попирания свободы воли других, будь то с помощью какого-либо откровения или же исповедуя «объективные законы природы и общества». Иллюзия объективности как и призванности не спасает от заблуждений. Предрассудок бережного и уважительного отношения к предрассудкам тоже не спасает, но позволяет, может быть, хотя бы частично избежать зловещих последствий.

* * *
Тогда, на переломе тысячелетия нам казалось, что столетие кончается надеждой, потому что общественное и личное чувство вины и стыда пробуждается как целебный цвет, и через него возникает переосмысление причастности. Стыдно должно быть за времена, когда зрелому поэту только лишь на пятом десятке удаётся обратить к читателю голос. Да только ли за это должно быть стыдно? Потеря возвышенного сродни трупному запаху: пахнущий не знает, что он мёртв. Аутизм поневоле – роль навязанная нам с середины 60-х мертвеющим обществом, уже не способным на откровенное людоедство, но способным навязать видимость небытия откровенно живому.

Что же происходит сейчас с поколением аутистов поневоле в обществе, которое вот уже тридцать лет гипнотизирует себя пассами оживления и перестройки? Шанс оживления стал реальным, но дракон ещё живёт внутри. Публикуются уже публиковавшиеся поэты. Начинающим, ещё не слишком оформившимся талантам легче напечататься, чем зрелым, но неизвестным. Стихи новой поэтики – новых поэтик – пока ещё не проходят через редакционный фильтр, и поэтический самиздат расширяется благодаря Интернету: Михаил Айзенберг, Иван Ахметьев, Олег Богданов, Александр Воловик, Владимир Ганшин, Фаина Гримберг, покойнye Ирина Добрушина и Павел Золкин, Александр Левин, Олег Назаровский, Инга Кузнецова, Сергей Семёнов, Елена Ушакова, Анна Гедымин, Дмитрий Цесельчук, Аркадий Штыпель и многие другие.

Антропологическим преступлением назвал Иосиф Бродский7 такое поведение общества, которое делает невозможным для читателя участие в поэтической работе на родном языке, не публикуя и тем самым игнорируя стихи. Книга «Лиловая колба» объединяет четыре книги Владимира Герцика (1946 – 2019), которые в нормальных условиях должны были бы выходить по отдельности, давая читателю время и возможность привыкнуть и научиться новому поэтическому языку, а автору пройти нормальный же путь развития, вместо того, чтобы десятилетиями носить в брюхе нерождёнными четыре разновозрастные книги. То же касается и более тысячи хокку и великолепно-неисчислимых «блямсов», состоящих из одного-двух слов, которые сегодня уже можно найти в Интернете. Но необходимость чуда бумажной книги Интернет, конечно же, не отменяет. «Да кто ж ямý дасть?» повествует о финансовых проблемах книгоиздания современный анекдот про сторожа и слона. А до создания фонда книгоиздания наше олигархическое общество просто ещё не доросло.
Оспоримая истина: рождение поэзии, как и сотворение мира, раз начавшись, продолжается всегда и везде. Спор между истиной и искусством длится дольше, нежели между западниками и славянофилами.

«Истина дороже искусства [как явление и как представление явления – Б.Ш.]», – говорит Платон. Нет-нет, «искусство дороже истины», – возражает, чуть замешкавшись, Ницше. Хайдеггер поддерживает его: «Истина – это то, что ведёт к явлению бытия. Так что именно искусство создаёт истину.» «Истина, возникающая в произведении искусства,» – продолжает Хайдеггер – «не может быть соотнесена ни с каким предыдущим опытом познания, поскольку сама возможность её восприятия как раз и создаётся тем самым произведением искусства. Поэтому в искусстве невозможно с первого взгляда отличить низменное от возвышенного». А дальше из этой якобы невозможности столь быстрого, как хотелось бы, компетентного суждения Хайдеггер делает уже не философски, а идеологически направленный вывод: [Раз невозможно сразу отличить, то (– Б.Ш.)] «Ужасное и есть знак того, что мы имеем дело с новым искусством. Таким образом, прежде всего Непонятное и Ужасное следует считать возвышенным.»!? Ха! И даже Ха-ха! Но ещё не «ужас-ужас-ужас»!

Ну что ж, кроваво-культовая практика Ужасного в предыдущем столетии возникала на основе и вследствие порождавших его искусства, эстетики власти и насилия, поэтики порабощения, философии оправдания рабства высшими идеалами и, не в последнюю очередь, стремления к так называемому счастью.

Ужасное могло стать повседневностью только с помощью искусства, читатель-языкотворец! Но и путь к свободе, очеловечивание нашей повседневности возможны тоже только с помощью искусства. Поэтому нет такого вопроса «искусство, да или нет». Вопрос в том, какое искусство и как. Вопрос в том, какое будущее будет предвосхищено и предвоссоздано нашим искусством, и какими мы сами будем созданы искусством! Считать Непонятное и Ужасное возвышенным – преступление или как минимум трагическая ошибка. И то, и другая ведут к потере критериев и, следовательно, к потере ответственности. Как красные, так и коричневые стремились к тому, чтобы уничтожить критерии возвышенного, извратить критерии Человеческого, подменяя истину аффектом. Только из слепых, не отличающих Возвышенного от Ужасного, не видящих пропасти между Добром и Пользой, можно было лепить «нового человека», способного на всё, что прикажут партия или вождь.

К поэзии Владимира Герцика эти рассуждения имеют самое прямое отношение. В шестидесятых прошлого века философское осмысление поэтического бытия было одной из главных тем наших горячих тогда бесед и поэтических посиделок. Ни о гласности или перестройке и других Горбачёвских реформах мы тогда даже думать не могли. Советский Союз с его претензией на тысячелетнюю нерушимость казался нам тогда несоизмеримо мелким по сравнению с пониманием того, что человек без поэзии Человеком быть не может. Для меня поэзия и музыка были неразделимы, отсюда концепция «музыкальной пресемантики» в 1964 году. А Вова музыку просто не любил, никакую музыку, и в особенности классическую. Но это не мешало нам быть друзьями.

Перестройка – скажем это теперь вместе с покойным Вольфгангом Казаком – есть в той мере явление духа, в какой она является перестройкой нашего собственного я, его истинной, то есть языковой сути. Пятьдеся шесть лет назад я услышал от Герцика эту строчку о языковой сущности собственного я:

Я ломаю могучий язык …

Онтологический бунт, восстание против предписанного способа бытия – это и есть то самое das Festhalten am Erhabenen (буквально: крепко держаться за Возвышенное), которое по Гёльдерлину более всего необходимо для искусства. «Но как же отличить низкое от возвышенного?», ввернёт Хайдеггер. Не надо делать это второпях, и, уж во всяком случае, не надо судить по первому взгляду. Но, прежде всего, нельзя отличать Низменное от Возвышенного, выполняя какой-либо социальный заказ, власти ли, общества или даже любезной сердцу подруги. Совесть и Разум – единственно достойные советчики. У кого в отношении Совести или Разума дефициты, тому уже ни музыкой, ни поэзией не поможешь.

От Фридриха Гёльдерлина ли, или же опосредованно через своих очевидных учителей, Хлебникова, Ходасевича, Мандельштама, обериутов, или же прямо от природы поэтического, но в поэзии Герцика das Festhalten am Erhabenen стоит как аргумент и против хайдеггеровского релятивизма, который оказался в состоянии оправдать идеологические претензии, приведшие к развязыванию 2-ой мировой войны и к Холокосту, и против апокалиптической истерии. Такое понимание поэтической сути Человека было тогда непререкаемо общим знаменателем нашей дружбы. Но буддистом Вова тогда ещё не был.

* * *
Хайдеггер сводит Возвышенное к Непонятному и Ужасному и протестует против метафизического обоснования искусства. Он теоретизирует об искусстве, не имея прямого опыта, не будучи экзистенциально ни художником, ни поэтом, ни музыкантом. Герцик же превращает элементарный речевой акт в опыт епифании, в которой и с которой его искусство ищет и создаёт себя самоё. И вместе с ним ищет и создаёт себя в творческом акте поэт. Да, это было нашим общим знаменателем в течение многих-многих лет. Естественная поэтическая речь живёт связью между контекстом и текстом. Поэтому в литературном тексте всегда есть элементы, управляющие контекстом, который в свою очередь управляет восприятием текста. Такая петля влияния текста на восприятие текста через управление контекстом не есть порочный круг, а есть цикл самоорганизации системы автор-текст.

На нашем поэтическом семинаре «Кленовый Лист», возникшем на физическом факультете Московского Университета в 1964 году, среди прочего обсуждалась концепция пресемантики, естественным объектом приложения которой оказались герциковы стихи, ну и, конечно, не только герциковы. Под пресемантикой я понимаю формы управления восприятием текста, позволяющие возникать смыслам, не выражаемым средствами лексики, грамматики и синтаксиса. В поэзии пресемантическое управление контекстом и нередко предопределение целого осуществляется по моему опыту чаще всего музыкальными средствами и иными явлениями синкретического действия. При этом не сами элементы текста, а внеязыковые отношения между ними начинают значить и действовать.

Вот, например, Герцик шестидесятых:

Всеми пальцами услышу
Я тугую тишину –
Сердца лёгкую страну.

Просодически точное, но семантически неожиданное «страну» вместо ожидаемой в изначальном контексте «струны» создаёт новый доминирующий оттенок смысла: восприятие тишины превращается из ассоциативно-музыкального в экзистенциальное. Управление смыслом осуществляется через организацию контекста и, прежде всего, через его музыкальную организацию, приобретает самостоятельную ценность. В приведенном примере слова «услышу», «тишину» и «лёгкую» формируют ожидание рифмы «струну». Однако текст реализует другое слово – «страну». Напряжение между ожидаемым и реализованным, между виртуальным и текстуальным, выводит всю строфу в дополнительное смысловое отношение, доминирующее в целом стихотворении. Просодически это смысловое отношение предшествует тексту и управляет, в конце концов, собственно лексическим выбором. Герцик не любил музыку, но она жила в нём и любила его, даже если он почти ничего не знал об этом. А я это слышал и знал.

На основе пресемантической работы возникают просодо-семантические связи через морфемы языка и осуществляется выход не только в наднациональные формы литературы, но и в глубокие донациональные основы языковых средств. Из трёх языковых ареалов приходит, например, такое стихотворение:

Гляни, заполохнулся и затих
Горячий конь угарей палатих

Ночами он Астарта разучи
Кругами убегаются врачи

Гляри руками карие костры
На станции устары и осты

Хирона рокотавая сестра
останови ручейная черта

Не этим ли объясняется суггестивное действие стихотворений Герцика, где как в этом стихотворении тема огня и времени (гор – гар – яр – ар – пол – пал – костр – ос – ас), тема движения (ян – тих – стар – раз – бег – от – стан) и тема воды (ох – уг – ук – уч) сплетаются, выводя к имени кентавра, и через него дальше к тенью лишь обозначенному Василиску-Харону где-то в ручейных верховьях Ахерона, где жизнь и смерть ещё близки или почти неразличимы. От читателя ожидается готовность пройти вместе с Герциком сквозь опыт западно-европейского сознания к опыту мироощущения востока в его весьма радикальной и архаической форме. Герцик прошёл этот путь и оказался в царстве буддизма.

«Намёк на рассыпание мира» подводит к необходимости и неизбежности созидания в каждом акте бытия. На отрицаниях построенная структура образа заостряет внимание на активной роли читателя, соучастника, со-творца.

Этот миг мертвец когда,
Мир уходит навсегда…

Просодические сближения далёких понятий (миг – мир – мерт) оказываются скелетом метафоры. Нарочитая игра в неправильность является основой «негативного» образа, его стимулирующим остриём.

Ещё два примера:

Я филе серебристого хека
Приобрёл в гастрономе далёком.
О, как ладно сияла под лампой
Голубая его чешуя!

И покуда я нёс его к дому,
Тихо-тихо оно мне шептало:
«Отпусти, отпусти меня в море.
Я тоскую о тёмной воде».

Филе – это кусок рыбы без чешуи и костей. Часть названия рыбы «серебристый» становится сильнее физического отсутствия чешуи и выводит тем самым всё стихотворение из бытового пространства в метафизическое, в сферу узнавания себя и глубинной драмы своего Я. Смысл трансформируется => «Я – филе серебристого хека, / Я тоскую о тёмной воде.»

Я буду биду баду бамм
Я буду вам будильник ва-ам
Для полных джентльменов
Интересных дам
Но я оставлю не для вам
Моей души исканья и решенья
На побережье глухолодной ночи
На карских удалённых берегах
Над острой костью карских шашлыков
Я улыбнусь печальными губами
Мечтателя положенного ниц.

Шашлык по-карски – это кусок мяса без кости. Острая кость появляется в этом стихотворении от ссылочной ледовитости берегов Карского моря и от ледовитости конца хрущёвской оттепели – накануне вторжения войск Варшавского пакта в Чехословакию, накануне показательного процесса по делу Гинзбурга, Галанскова, Добровольского и Лашковой (или «Процесс четырёх») – в перспективе «Мечтателя, положенного ниц». Это стихотворение написано скорее всего в 1967, но не позже весны 1968. Нам, современникам, были понятны подцензурные знаки (бьющий бубен биду-баду-бамм, шаманский будильник, побережье глухохолодной ночи, острая кость там, где её как бы не может быть), предупреждение нового ледникового периода советской истории и ожидание крушения надежд. Поэтологически же 22-летний Герцик прощается здесь в иронической позе поэзии югендстиля со своим романтическим периодом.

Грамматические смещения, синтаксические сдвиги, нарочитая подмена реалий приводят к особой выразительности, к освобождению слова от его традиционного употребления и создают по-герциковски точный образ. С инженерной точки зрения у паровоза нет хобота. Но:

Хоботом круша и шатунами,
Промчался вновь осенний паровоз,
Грибовные просветы рёвом вырез…

Паровоз превращается в несущегося мамонта, и неправильное «вырез» точнее, чем экспрессивное «взрезал» или нейтральное «вырезал». Туннель становится качеством скорости, а дыхание – основой движения, воздух резок. Встреча с паровозом герциковского стиха – столкновение лобовое, но не смертельное: «По свежей ссадине две галки пробежали». Оно вполне вписывается в природу, заостряя внимание к невыразимому словами.

* * *
Ощущение внутренней свободы усилиями собственного духа, намеренное «не-я» и «не-умом» не имеют у Герцика никакого отношения к антиинтеллектуальным извращениям апокалиптического стёба. Не эгоцентрический анализ, а созидательная созерцательность целого и бескомпромиссность поэтического деяния, приводящие к провокативному пренебрежению условностями, в равной мере напоминают «Исповедь» Августина и принципы дзен: муга – не-я, мусин – не-умствование, мудзё – непостоянство как основное состояние мира и присутствие целого в каждой его части. Так Герцик поворачивается к нам своей восточной стороной.

Кабир, Вивекананда, Лао Цзы,
«Путь дзена» в исполнении Уотса
И Радхакришнан в красном переплёте…

Клубится бубен заводной.

Хокку и речевые медитации, каллиграфическая живопись и заклинание, гунны и шалаграма, всё встаёт на свои места в герциковской мастерской бытия. Искусство каллиграфии воплощает соединение идеально-общего и материально-конкретного. Каждый её элемент традиционно касается мироустройства, миропорядка и самоопределения человека. Поэтика Герцика каллиграфична в целом. Её зримость сближается с исторической концепцией Сыма Цяня: события – материал, задача историка – научить видеть. Неслучайность перехода от одной знаковой системы к другой, движение от предзначений к значению, от предрассудков к рассудку, воспитывающий восприятие синтез культур – вот онтологический бунт Герцика. О том, что возможность восприятия истины создаётся искусством, писали за полтысячелетия до Р.Х. Лао Цзы, а в VIII-ом веке Н.Э. Ду Фу. Они писали об этом, служа истине и искусству, а не могущественным, но недолговечно властным идеологическим заказчикам.

Один из моих предрассудков – привязанность к словам и ничего не значащим датам. 23 ноября 1989 года Владимир Герцик просил меня из чисто эстетических причин употребить в послесловии к его книге слово «аберрация». Конечно, я выполнил тогда его просьбу, а теперь выполняю её снова, в догонку его душе, воспарившей осваивать иные горизонты. Поскольку Герцик ушёл от нас, будучи буддистом, причём, не достигшим совершенства, по моему мнению, то возродится он не в образе Боддисатвы, а, скорее всего, снова поэтом и физиком-теоретиком. Подождёмте немного! Хотелось бы дожить и до этого, и до того, да и просто так, хотелось бы дожить…

Итак: аберрация восприятия. В любой из тем отражается в достаточной мере поэтическая направленность, как, например, в теме зрения, источнике оптических аберраций. Приведём без комментария несколько цитат.

Вкачу глаза в объём природы…

И мне не выбежать навстречу
Из глаз ногами через нос…

Из глаза в глаз когда текут
Мгновенной памяти миражи,
Ложусь на ветер всей тяжестью свободы,
Пересекаю смерть текучею дугой…

Бейся, глаз, в жалюзи иллюзора!

Я прыгающий зрак перегною в слова,
В оттенки недоразумений.

Открой, выделяющий Ужас,
Пунцовые веки свои!

Острокоже ползут мои руки –
Ладонь за ладонью –
В живой амальгаме зрачка…

И два столба
Вращаемого света…

Прополосуй и раскроши
Иглой отточенного глаза
Слепые полости души. –…

Ковырну государство мизинцем,
Погляжу, как оно копошится,
Напишу обличительный стих…

Перемежая высокий стиль с игрой осмеяния и, тем самым, постоянного обновления, аберрация восприятия становится методом созидания, поэтика не конца, но превращения. Конечен лишь текст стихотворения, а не оно само. Ироническая и часто сатирическая нота в отношении мастера к самому себе превращает стихотворение в кусок саморазвивающейся «материи», которая обретает смысл именно в созидательном отрицании, но не в разрушении самой себя. Коромысло бытия танцует на плечах в неустойчивом равновесии. Созидательный онтологический бунт Владимира Герцика – это бунт самоопределения, это опыт свободы и, следовательно, ответственности. Каждый из нас, в конце концов, всего лишь произнесённое кем-то слово.

Я ломаю могучий язык,
Потому что иначе я раб.

Берлин, май 2019.

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Tags: Борис Шапиро, Владимир Герцик, литература, поэзия
Subscribe

Posts from This Journal “поэзия” Tag

promo philologist november 4, 02:34 1
Buy for 100 tokens
Боккаччо Дж. Декамерон: В 4 т. (7 кн.) (формат 70×90/16, объем 520 + 440 + 584 + 608 + 720 + 552 + 520 стр., ил.). Желающие приобрести это издание могут обратиться непосредственно в издательство. Контакты издательства: ladomirbook@gmail.com; тел.: +7 499 7179833. «Декамерон»…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment