Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Categories:

Наталия Таньшина. Наполеон Бонапарт как художественный образ: формирование "наполеоновской легенды"

Таньшина Н.П. Наполеон Бонапарт как художественный образ: формирование "наполеоновской легенды" во французской литературе романтизма // Журнал "Историческая Экспертиза".

Наталия Петровна Таньшина, доктор исторических наук, профессор кафедры Всеобщей истории Института Общественных наук Российской академии народного хозяйства и государственной службы при Президенте РФ; ведущий научный сотрудник Лаборатории западноевропейских и средиземноморских исторических исследований исторического факультета Государственного академического университета гуманитарных наук, профессор кафедры новой и новейшей истории Московского педагогического государственного университета



Аннотация: Художественная литература оказывает мощное влияние на формирование исторической памяти и исторических представлений. Романы А. Дюма, П. Мериме сформировали классическое видение трагических событий Варфоломеевской ночи; по произведениям Л.Н. Толстого в России судят о Наполеоне и Отечественной войне 1812 г. Эпопея Вальтера Скотта о Наполеоне формировала его образ в массовом сознании англичан. Именно Шатобриан, Мюссе, Бальзак, Стендаль, Гюго, Дюма, Беранже, вместе с солдатами Великой армии стояли у истоков легенды и мифа Наполеона. Некоторые из этих писателей были так или иначе связаны с наполеоновскими войнами. Гюго и Дюма были сыновьями генералов Империи; Мюссе и Виньи родились в начале века и отразили настроения целого поколения, не участвовавшего в войне, но рожденного в годы войны и жившего в атмосфере побед. Изучению процесса формирования «наполеоновской легенды» во Франции в годы Реставрации (1814-1830) и Июльской монархии (1830-1848) французскими литераторами, писателями и поэтами романтического направления и посвящена эта статья.

Наполеон Бонапарт как художественный образ: формирование "наполеоновской легенды" во французской литературе романтизма

В этом году исполняется 250 лет со дня рождения Наполеона Бонапарта, генерала Бонапарта, Первого консула и императора французов. Его имя стало настоящим брендом, не только французским, но интернациональным. Несмотря на критическое отношение к Наполеону современных властей Франции, для французов как таковых он остается наиболее популярным историческим героем[1]. Между тем, по большому счету, их привлекает не реальный исторический персонаж, Наполеон Бонапарт, а его образ, легенда и миф, который он начал творить сам, не случайно его называют первым менеджером в истории. Помимо него самого, при его жизни этот миф создавали газеты во время Итальянской кампании; поражение Наполеона и ссылка сделали из него мученика и нового Прометея, еще больше мифологизировав его имя.

«Наполеоновская легенда» приняла очертания и получила широкое распространение благодаря двум категориям французов, имевшим на императорскую эпопею весьма разные точки зрения: это ветераны Великой армии и незанятая молодежь, то самое поколение, которое, согласно формуле Альфреда де Виньи, было воспитано на победных бюллетенях Императора, «привыкло к блеску обнаженной шпаги и устремилось к ней в тот момент, когда Франция вкладывала ее в ножны Бурбонов» (Виньи 1968: 6).

Слова Виньи о поколении французов, детей Империи, мечтавших о военной славе, но через войну не прошедших, на мой взгляд, являются квинтэссенцией этого духа. Именно из этого поколения вышли писатели и поэты романтического направления, сыгравшие, наряду с ветеранами, ключевую роль в формировании легенды. С 1815 по 1850 гг. личность Наполеона была одной из центральных для представителей всех направлений романтической литературы (Pagé 2013: 12).

Художественная литература оказывает мощное воздействие на формирование исторической памяти и исторических представлений. Например, именно произведения А. Дюма, П. Мериме сформировали классическое видение трагических событий Варфоломеевской ночи; именно по романам Л.Н. Толстого в России судят о Наполеоне и Отечественной войне 1812 г. Сага Вальтера Скотта о Наполеоне формировала его образ в массовом сознании англичан. Шатобриан, Мюссе, Стендаль, Гюго, Дюма, Бальзак и Беранже, вместе с солдатами Великой армии стояли у истоков легенды и мифа Наполеона. Некоторые из них были так или иначе связаны с наполеоновскими войнами. Гюго и Дюма являлись сыновьями генералов Империи. Мюссе и Виньи родились в начале века и отразили настроения целого поколения французов, не участвовавших в войне, но рожденных в годы войны, живших в атмосфере побед и жадно читавших Бюллетени Великой армии. Формированию «наполеоновской легенды» французскими писателями и поэтами, прежде всего, романтического направления, и посвящена эта статья.

Французский историк Сильвиан Паже обоснованно ставит вопрос: Наполеон, это исторический персонаж или литературный образ? (Pagé 2013: 7). Действительно, со временем граница между исторической фигурой и поэтическим созданием стерлась, и сегодня трудно провести между ними черту. От истории к легенде, от легенде к мифу, — такова, по словам С. Паже, трансформация исторического персонажа в мифическую фигуру в двух поколениях французских романтиков (Ibid: 13). При этом Наполеон всегда — персонаж амбивалентный, у одного и того же автора, в одном произведении, порой на одной странице.

Как писал французский исследователь Жан Демужен, Наполеон сожалел, что не имел при себе и для себя «великих литераторов и великой литературы». Однако ближайшее будущее все компенсировало (Demougin 2005: 16).

Образ Наполеона отразился не только в мифе, «золотой легенде», но и в антимифе, «черной легенде»[2]. С установлением режима Реставрации в 1814 г. во Франции начинает активно развиваться «черная легенда», что и понятно: Реставрация возникла как антитеза правлению Наполеона. Именно в первые годы Реставрации появляется множество политических памфлетов, книг, в которых содержались нападки на «корсиканский ячмень». Но, любопытно, что самые солидные памятники наполеоновской славы были созданы писателями, которые при Империи или на следующий день после ее краха усиленно трудились над подрыванием пьедестала статуи Наполеона. Это, прежде всего, относится к Франсуа Рене де Шатобриану, знаменитому писателю и политику.

Уже на следующий день после капитуляции Парижа, 31 марта 1814 г., парижане могли прочесть на афишах: «“Бонапарт, Бурбоны и необходимость присоединиться к нашим легитимным принцам для счастья Франции и Европы” Ф. Р. де Шатобриана, автора “Гения христианства”. Эта работа появится завтра или послезавтра...» (Chateaubriand 2004: 5). Существует легенда, будто Людовик ХVIII признавал, что эта брошюра была ему полезнее, нежели стотысячная армия (Ibid: 6).

В предисловии к своей работе Шатобриан подчеркивал, что благодаря Провидению Франция не погибла: «Нет, я вовсе не считаю, что пишу на могиле Франции. На смену дням мести придет день милосердия. Античное отечество христианнейших королей не может быть уничтожено: оно отнюдь не погибло, римское королевство восстанет из руин...» (Ibid: 15). По его словам, только Провидением можно объяснить тот факт, что не прошло и 15-ти месяцев с тех пор, как Наполеон был в Москве, а теперь русские вступили в Париж. Он сравнивал империю Наполеона с морским потоком, который сначала захлестнул Европу, а потом резко отступил назад (Ibid: 15-16).

В 1817 г. широкий резонанс получили запрещенные позднее апокрифические мемуары Наполеона: «Рукопись, неизвестным путем доставленная со Святой Елены», написанные, по-видимости, Люлленом де Шатовье, женевцем, другом мадам де Сталь. В это же время в Милане начал писать «Жизнь Наполеона» Анри Бейль, известный под литературным псевдонимом Стендаль (1783-1842), однако этот текст был опубликован только после его смерти. Стендаль, в отличие от большинства молодых писателей-романтиков, был свидетелем и непосредственным участником наполеоновской эпопеи. Он был зачислен сублейтенантом в драгунский полк. Влиятельные родственники из семейства Дарю выхлопотали для Бейля назначение на север Италии. В 1802 г. он подал в отставку, но спустя три года снова вернулся на службу, на этот раз в качестве интенданта. В должности офицера интендантской службы наполеоновской армии Анри побывал в Италии, Германии, Австрии. В 1812 г. принял участие в русской кампании, побывал в Орше, Смоленске, Вязьме, был свидетелем Бородинского сражения, видел пожар Москвы, хотя собственно боевого опыта у него не было. Все это указал Стендаль в «Заметках о Бейле, составленных им самим», предваряющих «Жизнь Наполеона». Бейль, как пишет Стендаль, «уважал только одного человека: Наполеона» (Стендаль 1993, т. 3: 10).

Для Стендаля император — в основе его жизни и работ. Это «самый изумительный по своей даровитости человек, живший со времен Юлия Цезаря, которого он, думается нам, превзошел. Он был скорее создан для того, чтобы стойко и величаво переносить несчастье, нежели для того, чтобы пребывать в благоденствии, не поддаваясь опьянению. […] обладая некоторыми из тех пороков, которые необходимы завоевателю, он, однако, был не более склонен проливать кровь и быть безучастным к человечеству, нежели Цезари, Александры, Фридрихи, — все те, с кем его поставят рядом и чья слава будет меркнуть с каждым днем» (Стендаль 1993, т. 3: 175). И в поражении Наполеон для Стендаля не менее велик: «По величию души и покорности судьбе, которые он проявил в несчастье, лишь немногие равны ему, и никто его в этом не превзошел» (Там же: 176).

В 1823 г., спустя два года после смерти Наполеона, Лас Каз опубликовал «Мемориал Святой Елены», придавший мощнейший импульс «наполеоновской легенде». Книга выдержала четыре издания, выходивших с постоянно вносившимися исправлениями и добавлениями. «Мемориал Св. Елены» стал значительным событием для всего поколения молодых писателей. Целое поколение «сынов века», воспитанных на бюллетенях Великой Армии, нашло в «Мемориале» тот отзвук битв, которого их лишила реставрированная монархия Бурбонов. В разных видах мемуары Наполеона будут фигурировать в работах Мюссе, Гюго, Стендаля, Бальзака, Беранже. Гюго, Ламартин и даже Шатобриан в определенной степени, под его влиянием, станут создавать «золотую легенду».

Во многом под влиянием «Мемориала Святой Елены» происходила эволюция взглядов Виктора Гюго (1802-1885), игравшего существенную роль в конструировании «наполеоновской легенды» на протяжении всего ХIХ столетия. Характерно, что если отец писателя, как отмечалось выше, был генералом наполеоновской армии, то мать, дочь нантского судовладельца, придерживалась роялистских взглядов и ненавидела Наполеона. Это чувство передалось и сыну. Первый поворот во взглядах Гюго на Наполеона был связан именно со смертью матери (Робб 2016).

В июле 1825 г. Гюго опубликовал поэму «Два острова». Наполеон предстает здесь в образе романтического героя, который был «мечтателем на утре дней когда-то», грезил «на Корсике родимой о власти мировой, о всей непобедимой своей империи под знаменем орла», стал «владыкой полвселенной», но все окончилось крахом, как это бывает с романтиками, и Наполеон познал «ничтожество величья своего». Но слава о нем не померкнет, и

К двум островам придут, мне мнится,
Пред тенью царственной склониться
Все племена грядущих дней (Гюго 2019)

Если «Два острова» — это лирическая поэма, то «Ода колонне Вандомской площади» (или «Ода Вандомской колонне»), опубликованная в «Journal des Débats» 9 февраля 1827 г., — это уже политический манифест. Она стала ответом на происшествие в австрийском посольстве: четыре французских герцога, пришедшие на прием, не были представлены в соответствии с их титулами, поскольку они были получены по названиям мест, где Наполеон разгромил австрийцев. Гюго воспринял это как оскорбление, нанесенное памяти его отца:

Нет, братья, нет, французы!.. В нас умы не шатки,
Мы воспитались все у лашерной палатки.
Нас обрекли на мир; орлятам не парить;
Но, защищая есть отцов, как часовые,
Еще сумеем мы доспехи боевые
От оскорблений сохранить! (Гюго 2003: 25).

Ода получила огромный общественный резонанс, став гимном «несокрушимому трофею», выполненному из металла сотен пушек, захваченных «Великой армией» у неприятеля. Для поколения французов, родившегося около 1810 года, ода Гюго стала поэтическим подтверждением их детских впечатлений. Для самого Гюго это стало серьезным шагом влево в его политических воззрениях: публично провозгласив себя сыном наполеоновского полководца, он, тем самым, размежевался с легитимистами:

И я б теперь молчал? Я, преданный доныне
Традициям своим фамильным, как святыне!
Кто за победою знамен родных следил!
Ей голос, вторя трубам, полон был отваги!
Кому игрушкой был — эфес отцовской шпаги!
Кто, быв еще ребенком, уж солдатом был!(Там же: 25).

И Гюго также, как поколение французов, рожденных в годы Империи, живет надеждами на будущие победы:

Вперед, французы! — Нет орла теперь уж с вами,
то поражал надменных вашими громами;
Но с вами — лилии, хоругвь осталась вам
И галльский наш петух, который мир весь будит;
Он обещает нам, что скоро солнце будет
Сиять, как в Аустерлице нам! (Там же: 25).

Политическая эволюция Гюго отражала общую эволюцию романтизма: поначалу роялистский, постепенно он трансформировался в поэтический бонапартизм, оказав «наполеоновской легенде» литературную поддержку, без которой она не имела бы столь оглушительного успеха в дальнейшем.

***

В годы Реставрации романтическая литература начала свое движение, а ее расцвет пришелся уже на период Июльской монархии (1830—1848). Культивирование наполеоновского мифа в литературе происходило параллельно с формированием официального культа Наполеона при короле Луи-Филиппе. Легитимируя Наполеона и помещая его в Пантеон национальной славы, Луи-Филипп, «король-узурпатор», легитимировал и собственную власть в глазах Европы. Кроме того, тонко чувствовавший ситуацию Луи-Филипп понимал, что он мог использовать популярность имени Наполеона для повышения своего собственного рейтинга. Он потворствовал национальному самолюбию, вновь давая почувствовать французам вкус славы, гордости, пусть и за прежние, былые победы, ведь наполеоновские прожекты в политических реалиях 1830—1840-х гг. были неосуществимы.

В самом начале 1830-х гг. во французской литературе появляется целый ряд произведений, посвященных положению ветеранов Великой армии, солдат и офицеров, вернувшихся с войны и оказавшихся в маргинальном положении, не у дел, без великой мечты, без идеи, привыкших к войне и живших ностальгическими воспоминаниями о ней. Офицеров, уволенных в запас и переведенных на половинное жалованье, во Франции именовали «полуокладными». Эти офицеры, составившие особую касту людей, стали героями произведений Оноре Бальзака[3], Проспера Мериме, Жорж Санд.

В феврале-марте 1832 г. в журнале «Артист» была опубликована повесть Бальзака (1799-1850) «Полковник Шабер», в том же году вышедшая в свет под названием «Граф Шабер» в сборнике разных авторов «Всякая всячина»[4]. В повести рассказывается о возвращении с войны Гиацинта Шабера, графа Империи, кавалера большого офицерского креста Почетного легиона. Его считали погибшим при Прейсиш-Эйлау, но он выжил, выбравшись из общей ямы. Может быть, ситуация графа Шабера, рассмотренная буквально, не типична, но психологическое состояние героя передано Бальзаком пронзительно точно. Вот как сам Шабер описывал свое мироощущение: «Но, надо вам сказать, я, бывший питомец сиротского приюта, солдат, единственное достояние коего — мужество, семья — весь мир, родина — Франция, а предстатель и защитник — сам господь бог. Нет, неправда! У меня был родной отец — наш император!». Ветераны Великой армии во многом оказались в положении мертвецов, которые не могли найти себя в новом мире: «О, если бы он был здесь! Если бы увидел он своего Шабера — так меня он называл — в теперешнем моем виде, как бы разгневался он! Да что поделаешь. Закатилось наше солнышко, и всем нам теперь холодно» (Бальзак 1982: 257).

Шабер оказался совсем в другом мире, который он не знал, как не узнавал он Париж: «С какой радостной поспешностью бросился я на улицу Монблан, где в моем особняке, вероятно, проживала моя жена! И что же оказалось! Улицу Монблан переименовали в Шоссе д'Антен. Я не нашел своего особняка. Его продали, снесли. Ловкие дельцы понастроили домов в моих садах» (Там же: 258). Тогда он еще не знал, что его жена, Роза, вышла замуж за господина Ферро. Полковник мечтает вернуть владение своими делами и семьей, и за его дело берется стряпчий Дервиль. Когда он увидел, в каких условиях жил Шабер, то ужаснулся: «”И здесь живет человек, решивший исход битвы при Эйлау!” — подумал Дервиль, охватывая взглядом открывшуюся перед ним непривлекательную картину... [...]. В убогой каморке Шабера на источенном червями столе лежали раскрытые ”Бюллетени великой армии”, переизданные Планше, — очевидно, единственная отрада полковника, хранившего среди этой нищеты ясное, безмятежное выражение лица» (Там же: 264-265). И это не только положение Шабера, но и многих ветеранов, которых именовали «старыми обломками»: «Прохожие с первого взгляда признавали в нем прекраснейший обломок нашей старой армии, одного из тех героев, в которых отражена наша национальная слава, подобно тому, как солнце сияет своими лучами в каком-нибудь осколке зеркала. Эти старые солдаты — и сама история, и сама живопись» (Там же: 281).

В конце концов, он поддался уговорам жены, отказавшись от борьбы за свое состояние. Почему? У него произошел психологический надлом: «Мною нежданно овладел новый недуг — отвращение к человечеству. Когда я вспоминаю, что Наполеон на острове святой Елены, — все претит мне в этом мире. Я не могу более быть солдатом, вот в чем моя беда» (Там же: 296). То есть это поколение людей с деформированной войной психикой. Как и следующее поколение, их дети, судьба которых описана Мюссе и Виньи.

В итоге Шабер доживал дни в богадельне, потому что в новом мире места ему не нашлось. «Что за судьба! — воскликнул Дервиль. — Провести детство в приюте для подкидышей, умереть в богадельне для престарелых, а в промежутке меж этими пределами помогать Наполеону покорить Европу и Египет» (Там же: 298).

Конечно, не все оказались в такой сложной ситуации. «Старые обломки», или «мусор», как их по-доброму называли французы, становились весьма уважаемыми у себя на родине людьми. Учителя, ремесленники, владельцы харчевен или мелкие земельные собственники, постепенно, с большим или меньшим успехом, они реинтегрировались в послевоенное общество (Poisson 2004: 59), как, например, полковник Дельмар, герой романа Жорж Санд (1804-1876) «Индиана», первого произведения, подписанного ею этим именем. Роман вышел в свет в середине мая 1832 г. Его действие начинается осенью 1827 г. и завершается в конце 1831-го. Полковник Дельмар, муж Индианы, также бывший солдат Империи, старый вояка на половинном окладе. Материально он преуспел: «Он был женат на молодой и красивой женщине, владел недурной усадьбой с прилегающими к ней угодьями и, сверх того, успешно вел дела на своей фабрике» (Санд 1996: 46). Но психологически ситуация сходна с «мертвецом» Шабером. Он живет прошлым, ностальгируя по «дням блеска», ведь теперь «миновали дни его славы, когда он, молодой лейтенант, упивался победами на поле брани. Теперь он вышел в отставку и был забыт неблагодарным отечеством» (Там же: 45-46). «Его воззрения ни на йоту не изменились с 1815 года. Он был заядлым противником нового строя, таким же упорным, как эмигранты Кобленца, над которыми он всегда зло посмеивался» (Там же: 138). И он все так же предан Наполеону: «Полковник был непоколебим в своих политических убеждениях, он не допускал нападок на любимого императора и защищал его славу со слепым упорством шестидесятилетнего ребенка» (Там же: 74).

Эти бывшие военные испытывали ненависть к аристократам и клерикалам, ассоциировавшимся у них с роялистами; им была присуща и «коммеморативная жестокость», а именно сохранение памяти о наиболее воинственных аспектах наполеоновской эры. Наполеоновская эпоха для них была почти исключительно связана с военной славой (Hazarresingh 2015: 291). Эта жестокость проявлялась в культе силы, брутальности, а «походная жизнь сделала грубость... житейским правилом» (Санд 1996: 112). Полковник Дельмар, «выйдя в отставку, стал превосходным, но строгим хозяином, перед которым трепетало все — жена, слуги, лошади и собаки» (Там же: 45) «Эти люди, собранные воедино и направляемые могучей рукой, совершали сказочные подвиги и вырастали в гигантов в дыму битв. Но, возвратясь к мирной жизни, герои превращались в наглых и грубых солдафонов, рассуждавших и действовавших как машины. Хорошо еще, если они не вели себя в обществе как в завоеванной стране! Не они были в этом виноваты, а век, в котором они жили» (Там же: 110-111).

Жорж Санд составила блестящий портрет «полуокладных» офицеров, подчеркивая, что «господину Дельмару были присущи все достоинства и недостатки этих людей»: «Душевную деликатность он считал женским ребячеством и излишней чувствительностью... У него были широкие плечи, тяжелая рука, он прекрасно владел саблей и шпагой, к тому же отличался угрюмой обидчивостью. Он плохо понимал шутки, и потому ему вечно чудилось, что над ним смеются. Не умея ответить на шутку шуткой, он знал только один способ защиты: угрозами заставить шутника замолчать. Его любимые анекдоты и разговоры сводились всегда к рассказам о драках и дуэлях; вот почему соседи, упоминая его имя, обычно прибавляли эпитет ”храбрый”, ибо, по мнению многих, широкие плечи, большие усы, крепкая ругань и бряцание оружием по всякому поводу — неотъемлемые признаки военной доблести...» (Там же: 110-111).

У Санд нет апологии Наполеона; более того, она его обвиняет в том, что он исковеркал судьбу целого поколения и судьбу самой Франции: «Да и как защищали родину эти сотни тысяч людей, слепо осуществлявшие бредовые планы одного человека, если они сначала спасли Францию, а потом привели ее к такому ужасному поражению» (Там же: 111). «Этот старый младенец ничего не понял в великой драме падения Наполеона. Он видел только военное поражение там, где одержала победу сила общественного мнения. Он непрестанно твердил о предательстве и проданной родине, как будто целая нация может предать одного человека, как будто Франция допустила, чтобы ее продали несколько генералов. Он обвинял Бурбонов в тирании и сожалел о славных днях Империи, совершенно забывая, что тогда не хватало рук для обработки земли и многие семьи сидели без хлеба»... Он все еще жил во времена Ватерлоо» (Там же: 138-139).

19 июня 1833 г. в журнале «Литературная Европа» появился рассказ Оноре Бальзака «Ночной разговор, или История Наполеона, рассказанная в амбаре старым солдатом». Это повествование встретило живой интерес и его немедленно принялись перепечатывать в виде популярных брошюр тиражами до 20 тысяч экземпляров и распространять под другими названиями через уличных торговцев (Сиприо 2003: 270). Затем этот рассказ стал частью «Сельского врача», поступившего в продажу 3 сентября того же года.

Легитимист Бальзак, как и Жорж Санд, не был поклонником Наполеона. Но он стремился к славе, которую не мог обрести при Луи-Филиппе. И Наполеон для него в этом плане — персонаж показательный. Тема ностальгии по славному прошлому, представлявшемуся в идеализированном виде, — одна из ключевых тем романтической литературы и произведения Бальзака. В «Сельском враче» он описал восприятие образа Наполеона крестьянами Дофине в конце 1820-х гг. Именно эти солдаты, вернувшиеся в свои деревни, и стали активными популяризаторами наполеоновского культа. В глухую деревню, что в 20 км от Гренобля, «ни одно политическое событие, ни одна революция не доходили до столь глухого нашего края, живущего вне социального движения. Сюда донеслось лишь имя Наполеона, ставшее у нас святыней по милости двух-трех солдат, здешних уроженцев, вернувшихся домой; целыми вечерами рассказывают они нашим простакам баснословные истории о деяниях императора и его армий» (Бальзак 1995: 448).

В истории, рассказанной бывшим пехотинцем Гогла, ставшим сельским почтальоном, Наполеон — уже существо мифическое, он полубог, творящий чудеса: «Он множился, как пять евангельских хлебов, днем — командовал сражением, подготовлял его ночью, так что часовые только и видели, как он ходит взад и вперед, не спит и не ест. Вот солдат как уразумел эти самые чудеса, так с тех пор и стал его отцом почитать» (Там же: 553).

Наполеон — не только полубог, он отец солдат: «А солдата он уважал, будто о родном сыне пекся, заботился: есть ли у тебя обувь, белье, шинель, хлеб, порох; а держал себя величаво, потому как его дело-то ведь и было царствовать. Но все одно! Любой сержант и даже солдат говорил ему «государь», как вы иной раз говорите мне «дружище». И он слушал, когда ему советовали, спал, как и мы, на снегу, словом, с виду был обыкновенный человек... Не знаю, право, как это получается, но, бывало, поговорит с нами и будто жаром обдаст, и хочется нам показать ему, что мы его послушные дети, и страх нас не берет, и мы шли как ни в чем не бывало навстречу пушкам... Даже умирающие — откуда только у них силенки брались — вставали, чтобы отдать ему честь и крикнуть: ”Да здравствует император!”[...] Да здравствует Наполеон, отец народа и солдата!» (Там же: 560, 567).

Причем старый солдат, как и многие другие, был уверен, что Наполеон не умер на Святой Елене: «... он живет этим воспоминанием и надеждой на возвращение Наполеона, никто не убедит его в том, что император умер; он уверен, что Наполеон томится в плену по милости англичан» (Там же: 489).

Появление рассказа Бальзака в это время вовсе не случайно: он был опубликован за месяц с небольшим до водружения статуи Наполеона на Вандомской колонне. Это произошло 28 июля 1833 г., как раз в годовщину празднования «Трех славных дней»[5]. В это же время появилась пьеса Александра Дюма (1802-1870) «Наполеон, или Тридцать лет истории Франции». Отец Дюма, Тома-Александр, с 1793 г. являлся дивизионным генералом, был назначен Наполеоном командующим кавалерией, участвовал в Египетском походе, его имя написано на южной стене Триумфальной арки, торжественное открытие которой произойдет спустя три года. Как отмечал С.Н. Искюль, впоследствии Дюма с неохотой вспоминал об этом опыте, поскольку шесть актов пьесы с их девятнадцатью картинами были громоздкими, речи персонажей слишком натянутыми. Однако в печатном издании пьеса читалась, имела определенный успех, поскольку в ней отразились малоизвестные широкой публике факты наполеоновской эпопеи (Искюль 2012: 6).

Наполеон подарил французам чувство величия, национальной гордости и славы; говоря словами Стендаля, он изменил мораль французского народа. Как писал Генрих Гейне, «последний крестьянский сын совершенно так же, как и дворянин из древнейшего рода, мог достигнуть... высших чинов и приобрести золото и звезды. Поэтому-то в каждой крестьянской хижине и висит портрет императора. [...] В его портрете многие, может быть, чтут лишь померкшую надежду на собственное величие» (Гейне 1958: 408). Герои романов Стендаля, Жюльен Сорель в «Красном и черном» (1830—1831) и Фабрис дель Донго в «Пармской обители» (1839—1846) жаждут славы.

Как отмечал французский исследователь Э. Керн, в поведении Жюльена Сореля то и дело проскальзывают наполеоновские жесты (Kern 2016: 66). С детства он мечтал о военной службе: «С самого раннего детства, после того как он однажды увидал драгун из шестого полка в длинных белых плащах, с черногривыми касками на головах — драгуны эти возвращались из Италии, и лошади их стояли у коновязи перед решетчатым окном его отца, — Жюльен бредил военной службой. Потом, уже подростком, он слушал, замирая, рассказы старого полкового лекаря о битвах на мосту Лоди, Аркольском, под Риволи и замечал пламенные взгляды, которые старик бросал на свой крест» (Стендаль 1993, т. 1: 31-32).

Читать статью полностью здесь.

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Tags: Гюго, Дюма, Жорж Санд, Наполеон, Стендаль, история, легенды, литература, романтизм
Subscribe

Posts from This Journal “Наполеон” Tag

Buy for 100 tokens
39-летний губернатор Новгородской области Андрей Никитин (возглавляет регион с февраля 2017 года), в отличие от своего предшественника Сергея Митина, известен открытостью в общении с журналистами и новгородскими общественниками. Он активно ведет аккаунты в социальных сетях и соглашается на…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments