Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Category:

Мой выбор в голосовании за номинантов премии "Поэзия"

Проголосовал в качестве члена жюри премии "Поэзия" за номинантов. Выделил следующих авторов, чьи произведения мне показались наиболее любопытными. В первой и третьей номинациях делать выбор было относительно просто, чего не скажешь о переводе. Но поскольку в составе жюри более 70 человек, мой выбор может быть вполне субъективным без гибельных последствий. Не думаю, что моя оценка на что-то повлияет, поэтому делаю ее публичной. Ознакомиться с полными списками и самими номинированными произведениями можно на сайте премии



Номинация «Стихотворение года»

- Полина Барскова
- Дмитрий Быков
- Олег Дозморов
- Катя Капович
- Андрей Коровин

Номинация «Перевод»

- Джон Китс (перевод Григория Кружкова)
- Норман Маккейг (перевод Анастасии Строкиной)
- Шинейд Моррисси (перевод Дениса Безносова)

Номинация «Критика»

- Игорь Гулин
- Владимир Козлов
- Кирилл Корчагин
- Артём Скворцов


_______________________

ПОЛИНА БАРСКОВА

Из театральных воспоминаний

В этой сказке выпало мне подработать Шахерезадой,
Горькоглазой темноязыкой унылозадой,
Полной песка и пепла песка и пепла,
Но по мере свивания текста выросло и окрепло
Тело моих скитаний презентабельным стало скисло
В горечь речь простокваши
Исполнилось квази смысла.

Шахрияр не казни меня.

Не потому что тоже
Как и сотни других, я искала тебя на ложе
Утоляя бореньем воли ночные страхи
Не потому что мне неохота плахи
Вонь почувствовать лезвия и прощанья негу

Не казни потому что со мной по снегу
( что это снег? Он любопытствует но скорее вЯло)
Ты уйдёшь со мною,

Как старое одеяло,
Снег в моем краю желтоват сероват, следами
Испещрён неведомыми,

Как после пожара в дыме
Все хлопочут уже ненужные миру тени,
Снег в моем краю
Обрамленье предел хотений:

Не казни меня.

Пока я говорю
О вулкане-рыбе
О вагине подземной которая вход в Магрибе в усыпальницу демонов
О кошке царице яда,

На тебя проливается морок печаль услада
Утешение
вот ты и слово и вот ты снова
Белый сонный младенец,
Всему основа в тёплом доме что только тобою дышит,
Пёс храпит ,повивальник вышит,
Бабка гладит лицо твоё, мудрая и живая,
От несносной нежности подвывая.

Я ещё говорю
Не казни меня
Лал сияет
Слово невысказанное зияет
Как жемчужину в рот тебе положу за щеку
Как себя в огонь твой
чтоб длился, —
Бумажку щепку


ДМИТРИЙ БЫКОВ

Памяти Бунюэля

Когда бы я был Испания времен генерала Франко*,—
Зараз содержанка старая и старая каторжанка,—
Где был он в функции промысла, вождя и премьер-министра,
Должно быть, я бы подстроился. Наверно, я бы смирился.
Со временем в смысле почерка он стал добрей неокона:
Сажал уже только точечно. Пытал уже неохотно.
Фрегат, непривычный к плаванью, давно бы дремал в болоте
И мнил его тихой гаванью в предутренней позолоте.
Когда бы я был Испанией времен генерала Франко,
Со лба бы сошла испарина, закончилась бы болтанка,
Пошла бы в рост экономика, взлетев процентов на триста,
Собор бы привлек паломника, курорт бы привлек туриста,
Медлительные холерики смешали бы хронотопы
Не то Латинской Америки, не то Восточной Европы,
И бывшая эмиграция в припадке тоски и злости,
Смущенно включая рацио, пожаловала бы в гости.

И вот ты прибыл в Испанию эпохи позднего Франко —
Не то монумент исканию, не то консервная банка,
В которой лежит нетронутым задор молодого вздора —
Ты прячешь Анри Бретона там и раннего Сальвадора.
И надо ли было мучиться, коль массой твоих сограждан
Другой вариант их участи решительно не возжаждан?
А сколько всего прекрасного, открытого для показа!
Не бедствует зал Веласкеса. Открылся музей Пикассо.
А что же пассионарии с ордою бойцов помятых
И прочая вакханалия начала конца тридцатых,
Прыжки из огня да в полымя да вечные эти путчи,
А что, анархисты ПОУМа тебе представлялись лучше?
И вот он бродит по местности, где все наизусть известно,
В сиянье своей известности — ​сомнительной, если честно,—
Среди журналистов трущихся, терзаясь чувством неясным.
Его былая натурщица на рынке торгует маслом,
Была вся огонь, вся грация, а стала дуэнья, сводня —
Естественная, как нация: что в юности, что сегодня.
Испания есть Испания, простая, как поговорка,
И знаешь, все это правильно. Припомнится, правда, Лорка…
Испания есть Испания, сказал еще Оливарес.
Мы вряд ли были бездарнее, однако не нарывались.

Когда бы я был Испания времен генерала Франко,
Я б вечно кивал на Сталина, и в этом была бы правда.
Уж если иметь диктатора, то лучше иметь такого —
Конечно, тоже усатого, а все-таки не дракона.
Знавала она могущество, знавала и гнет ислама,
Случалось ей даже рушиться, однако она не знала
Такой откровенной нечисти, как Гитлер и Муссолини,
Которые человечеству поболее насолили.
Испания испытание прошла в щадящем режиме —
И Франко был респектабельней, и те, кто ему служили.
Испания есть Испания, предтеча Нового света.
От смерти она избавлена, но вместо нее — ​вот это.

И вот он стоит в Испании, допустим, в семидесятом,—
Что проку было в изгнании, бесплодном и небогатом?
Зачем ему было мучиться от собственного занудства?
Там есть одно преимущество — ​что можно будет вернуться
К любимой земле окисленной, к прохладной полоске пенной,
Почувствовать жизнь бессмысленной, а Родину неизменной:
Испания есть Испания, на карте она, в груди ли,
Снаружи обычно пьяная, но трезвая в середине,
В закатном алом порезе ли, в просвете неба иного,—
Хорошая для поэзии, дурная для остального.
С ее красотами потными, любезными иностранцам,—
Где пахнет дерьмом, животными, ванилью и померанцем,
Испания есть Испания, недвижная, как эскадра,
Она состоит из калия, она состоит из камня,
Она ничему не учится — ​в анархии ли, в тюрьме хоть,—
И главное преимущество, что можно опять уехать.

Но будет и та Испания, где больше нет генерала,
Которая все исправила, а душу подрастеряла,
Причем не после диктатора, одрябшего и пустого,
А около сорок пятого, точнее, сорок шестого.
История есть история, все строже, все непреклонней,
Но если уж ты Испания, то лучше быть Каталонией —
Ходячая патология! Невинная одалиска!
Когда б я был Каталония, я тоже бы отделился.


ОЛЕГ ДОЗМОРОВ

НА СМЕРТЬ БЕГЕМОТА АЛМАЗА В СВЕРДЛОВСКОМ ЗООПАРКЕ В 2012 ГОДУ

Умер бегемот Алмаз
в городе у нас.
Сразу сделалось печально,
потекло из глаз.

Он почти что мой ровесник,
умер в 37,
умер, словно буревестник,
старенький совсем.

Бегемота помню с детства,
он лежал в грязи, как тесто,
ел, болел, икал.
Убирали кал

и кормили не капустой -
жесткой и невкусной
елкой прямо из ведра.
Жизнь страшна, тверда.

Жизнь как у гиппопотама,
одиночество и травма
каждого здесь ждет.
Человек - урод.

Будешь жить в зловонной яме,
пусть ты хоть из библии,
африканскими очами
умолять о гибели.

Ну-ка, песенку сложу
с рифмами неточными,
зря я, что ли, тут служу
стихуполномоченным.

Песенка:

"Мама, я хочу работать
в нашем зоопарке,
и большого бегемота
поливать из шланга,

и кормить его морковью
сладкой и оранжевой,
и дарить его любовью
и облагораживать.

Мы стояли на краю,
глядели внимательно.
Все животные в раю
будут обязательно".


КАТЯ КАПОВИЧ

БИБЛИОТЕКА

В комнату темную, пыльную, дольнюю,
в тайную библиотеку подпольную
тайно возьмет дуропляску с собой
женщина в тихо шуршащей болонии
школьных каникул весенней порой.

Мы в знаменателе мира, в обители,
в воли-неволи земном ускорителе,
скажет, как будто отрубит с плеча.
И побреду я в пылающем свитере,
Дант малолетний, шаги волоча.

И мы пройдем переходами темными
между знакомыми и незаконными,
между колоннами, тьмой монограмм,
где они с сорванными погонами
тянутся, движутся по номерам.

Где они с сорванными обложками
без офицерских своих эполет,
списки черны и фамилии нет,
кружат над ними чекистские коршуны.
Вас за какой, извиняюсь, сюжет?

Нас – за сюжет черноты и зияния,
за раздувание адской печи,
за Аонид ледяные рыдания,
арфы Эоловой переливание
и от веселого рая ключи.

Буквенной вязью, что золотом пишется,
розой, обвившей пылающий крест,
побеждены немота и бессмыслица,
движется ижица, мчится кириллица,
Лондон иль стылый парижский подъезд.

В библиотеке с сырой штукатуркою
на восемнадцатом жизни году
заворожи меня, музыка гулкая,
в воду макай, опускай в темноту,
не обещай ничего за разлукою,
и я как миленькая пойду.


АНДРЕЙ КОРОВИН

я достаю свои брокгаузы и ефроны
за томом том идут на фронт эшелоны
глубоко эшелонированная оборона библиотек
Пушкин лучший стратег
в моих библиотеках под командованием юнкера Пушкина
книги добра продолжают сражение со злодеями прошлого
антигерои истории собирают свои войска
буквы свистят у виска
белые корешки за наших красные за чужих
стоны на правом фланге капитана Де Сада
кружится юнкер Пушкин рубится как мужик
это на левом фланге ждала засада
мир невозможен завтра была тоска
завтра была война полные книги крови
миленький юнкер Пушкин не отводи войска
всюду они они надо быть наготове

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Tags: Андрей Коровин, Дмитрий Быков, Катя Капович, Полина Барскова, поэзия, премии
Subscribe

Posts from This Journal “поэзия” Tag

Buy for 100 tokens
Д.Г. Россетти. Дом Жизни. В 2 кн. + буклет (формат 70×90/16, объем 392 + 584 стр.). Желающие приобрести это издание могут обратиться непосредственно в издательство. Контакты издательства: ladomirbook@gmail.com; тел.: +7 499 7179833. Данте Габриэль Россетти (1828-1882) — выдающийся…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments