Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Categories:

Алла Демидова: "Культура умирает? Никак умереть не может!"

Беседа писателя и журналиста Дмитрия Быкова с народной артисткой РСФСР Аллой Демидовой, 2000 год. Текст приводится по изданию: Быков Д.Л. И все-все-все: сб. интервью. Вып. 1 / Дмитрий Быков. — М.: ПРОЗАиК, 2009. - 336 с.

Дмитрий Быков: "Разговор вскоре после того, как Демидова, долго не появлявшаяся на публике, возобновила вечера, на которых читала поэзию XX века — чаще всего Блока, Цветаеву, Самойлова. После было еще несколько бесед, но в них она уже не играла. А в этой — первой — отчетливей всего виден образ, который она лепит, сочетая дружелюбие и королевственность".



— Алла Сергеевна, вас удивил переполненный зал на вашем выступлении?

— Удивил очень. Этот день был ужасный, с утра — уже вечер, что-то текло с неба, энергетические какие-то бури, я не знаю что... Я просто себя реанимировала. Я бы сама в жизни не пошла на такой вечер в такую погоду — к ближайшему другу! Потом Василий Катанян сказал мне: Алла, мы уже сняли трубку — звонить тебе и извиняться, что мы не придем. Я рассчитывала на десять-пятнадцать человек и взяла с собой папку, заготовленную на следующий день: мне предстояло назавтра записывать на телевидении Агнивцева, Сашу Черного и Северянина в цикле «Забытые поэты». Я энергетически их не проверила, мне хотелось узнать, как они будут звучать... Чисто рефлекторно я захватила с собой и вторую папку — с Пушкиным, Цветаевой, Бродским, — вышла на сцену, увидела зал и испытала шок.

Причиной такого стечения людей может быть... я не знаю... тоска по высокому и вечному (смешок). Я в принципе ничего не имею против попсы, я сама ее часто слушаю, и очень хорошо идет, в особенности ночью. Но когда предельно идиотскую фразу вдалбливают в тебя сотню раз — сколько можно? И потом, одно дело — читать стихи глазами, а другое дело — восприятие на слух. Какие-то другие вещи. Тот же Катанян сказал: что это все в один голос — культура умирает? Никак умереть не может! Я думаю, мы скоро будем свидетелями возврата... к некоторой норме.

— Вы за два года ни разу не играли в Москве?

— Только один раз, и очень неудачно, сыграла Медею в рамках чеховского фестиваля, в плохом зале и на плохую аудиторию. У меня есть свой театр. Правда, полумифический. Он называется «Театр А». Это единственный частный театр в России: без помещения, без продюсеров и без поддержки. Раньше, играя на сцене Таганки, мы отдавали театру 20 процентов. Сегодня театру этих двадцати процентов мало, а нам мало остальных восьмидесяти, чтобы заплатить осветителям и бутафорам. Можно бы, конечно, пойти по спонсорам. Они дали бы денег под мое имя. Но ведь их надо потом... как это... бла-го-да-рить! Общаться ведь с ними надо! А я не мазохистка. Нет, не мазохистка.

— А говорят...

— Нет, я вообще работать не люблю. Точнее, начинать работу. Потом, начавши, я уже не отступаю в силу какого-то... внутреннего долга, что ли. Внутреннего урока. Так что я играю и выступаю только там, куда меня зовут. Еще и платят мне за это. Вот сейчас мы на месяц едем играть в Афины. Весь месяц, как на галерах, обе наши постановки — «Медею» и «Квартет».

— Я слышал, в «Театре А» намечается премьера...

— Намечается. «Феникс» Марины Цветаевой, из цикла о Казанове. Но об этом пока рано говорить. Я уже вам сказала, что не люблю приступать к новой работе.

— Но вы с таким наслаждением делали «Федру» с Виктюком...

— Это не было наслаждением, это была принципиально новая задача. Очень интересная. Перевод слова в пластику. Все хорошее, что умеет сегодня Виктюк, он нашел на этой постановке. Больше я с ним не работала. Нам тогда помогали самые разные люди — именно потому, что задача стояла беспрецедентная. Приходил уже больной Марис Лиепа, с жилами на шее, как трубы, — приходил и вносил пластическую мощь скупых движений и тренированного тела. Приезжал знаменитый Алонсо, когда-то поставивший Плисецкой «Кармен-сюиту», услышавший о нас случайно, да так и застрявший на репетиции. Его здравый смысл помог нам избавиться от завихрений и начать работать не для зрителя, а для себя. Что вообще-то не в традициях русского театра.

— Мне кажется, в «Федре» у вас был явный перебор с отсылками к личной цветаевской судьбе.

— Однажды я была в гостях, где был также Кома Иванов. И он подарил нам эту концепцию, вернее, подвел к ней, — что отношение Цветаевой к сыну (а он Цветаеву лично знал, видел) было отчасти схоже с отношением Федры к Ипполиту. Не в физиологическом смысле, о нет! — в смысле духовной власти над ним, в смысле жажды этой власти... Федра ведь с Ипполитом тоже, простите за мерзкое слово, не спала. И у нас эта параллель до того настойчиво проводилась в спектакле, что в сцене гибели Ипполита на охоте читалось за сценой последнее письмо Мура теткам с фронта. О том, что завтра бой и могут убить. И действительно убили через полтора месяца. Мы тогда думали, что именно это чувство к сыну стало причиной гибели Цветаевой, — хотя теперь я убеждена, что она покончила с собой из-за прихода НКВД.

— Концепция-то, знаете, во вкусе Виктюка...

— Что ж поделать, если потом он стал акцентировать только ЭТО. Но тогда, да и сейчас я думаю: хорошо, что этот камень был брошен в болото русского так называемого реалистического театра. Классическая, знаете ли, школа... заросший пруд... Лучше кинуть такой камень, чем никакого.

— Что вас заставило остаться с Любимовым во время раскола и уйти от него после?

— Справедливость. На стороне Любимова была правда. Хотите создать свой театр — создавайте на новом месте. Нам хотели оставить только старую сцену, на которой я играла «Бориса Годунова» и «Преступление и наказание» — старые, давно нелюбимые спектакли... А на новой у меня остались и «Три сестры», и «Пир во время чумы», и «Электра»... Где мне было играть? Когда я захотела сделать свой театр, я назвала его «А» и ни у кого помещения не отсуживала. Сейчас Джигарханян сделал театр «Д» — и тоже ни у кого ничего не отбирал. Но такого непримиримого конфликта, чтобы я с кем-то здороваться перестала, у меня не было. На суде я даже возглавляла «любимовцев», но не поссорилась ни с кем из «губенковцев». Просто мне стало очень трудно приходить в театр. Физически трудно. Я год не играла. Правда, и денег не получала. Сидела в своих потемках, как страус. Я не могла выходить на сцену. И когда меня вызвали и предложили либо вернуться к работе, либо подать заявление об уходе, — о, с каким облегчением я его написала! И больше ни разу там не была.

— А с Любимовым не общаетесь?

— Нет повода.

— Скажите, вас не утомил тот надрывно-истерический тон, в котором о вас пишут — главным образом девочки? Та захлебывающаяся интонация, с которой они вас расспрашивают?

— Очень утомила. Очень. Перед вами были две девочки, как раз такие... Исключение составляет Алла Шендерова, она умненькая. При виде вас я несколько успокоилась, поняв, что преклонения не будет.

— Боюсь, вы сами отчасти провоцируете такое отношение, наигрывая некий образ... надмирный, надменный, трагический...

— Нет. Я сейчас скажу обидную для вас вещь. Я не люблю выходить на улицу, обычно езжу на машине, просто чтобы не видеть всего этого... бездомных людей, бездомных собак, бездомных кошек... Но нищему я подам, собаку накормлю, кошку возьму в дом. Это у меня от бабушки-старообрядки. Она мне это внушила: когда мы в эвакуации пили кипяток с очистками сахарной свеклы, она все равно выходила на улицу и, видя ковыляющего мимо солдатика с ножками-спичками, протягивала три рубля и говорила тихо, про себя: «Прими, Христа ради». Он удивлялся, но брал. И это во мне заложено: я не отказываюсь от интервью. Потому что это ваш хлеб. Это вам нужно — не мне. Но я вам отказывать не вправе.

— Рад этой честной параллели и благодарно принимаю три рубля.

— Интервью в основном идут помимо моей воли и против моей души. Я предстаю в них такой... такой интеллектуальной дурой.

— Вы представляетесь мне женщиной очень прагматичной и жесткой. Это так?

— Жесткой — в том, что касается моих внутренних убеждений. Но в человеческих отношениях и работе — я очень гибкий, даже послушный человек. Люди, знавшие меня и писавшие обо мне, поражались моему терпению на репетициях «Электры». Я все терплю. А прагматичность... нет, это другое. Просто я слишком фатально отношусь к миру. Это, может быть, тоже от бабушки-старообрядки... хотя вряд ли. Я прислушиваюсь к тому, что мне подсказывают. Но сама я ничего не делаю. Это я вам сейчас искренне, как на духу говорю.

— Есть мнение, что у настоящего актера нет своего лица (как, впрочем, и своего характера). Что он должен уметь меняться и играть все — как Смоктуновский. Вы согласны?

— Согласна. Смоктуновский для меня вообще первый актер. Я на всех углах пою ему: аллилуйя! Мы столкнулись единственный раз — в «Детях солнца». И страшно ругались, потому что он умел играть быт, а я — не умею и не люблю. Но он действительно мог все. И в этом смысле лицо у него чисто физически менялось неузнаваемо. Я надеюсь — надеюсь! — что это можно сказать и обо мне.

— А как бы вы свое истинное лицо определили?

— Я упустила свой шанс в кинематографе. В начале семидесятых годов у меня не было своего режиссера. У меня тот тип, редкий, не использованный до конца, который мы в нашей компании — Авербах, Рязанцева, Валуцкий — называли «умняги». Вот это я.

— Вроде того, что делала в свое время Купченко?

— Нет. Купченко лиричнее. Тогда был и сценарий, который собирался ставить Авербах, его написали Наташа Рязанцева, жена его, с моим мужем Владимиром Валуцким. Он так и назывался — «Умная женщина». История жизни женщины-телекомментатора, — меня как раз и привлекало, и смущало то, что женщин-телекомментаторов тогда почти не было. Это был тогдашний тип интеллектуалки, он и сейчас есть: очень одинокие женщины, потому что они знают, как жить, и у них есть ответы на все вопросы.

— Это то, что Валуцкий потом пытался сделать в «Зимней вишне»...

— А он и писал «Зимнюю вишню» для Авербаха.

— А с Рязанцевой — гениальным, по-моему, сценаристом — вам так и не выпало поработать?

— Единственный раз. Мне предстояло играть старушку в «Аленьком цветочке», который написала Наташа. Довольно дурацкая история. Я настояла на том, что не умею играть старушек, и мы как-то вместе переписали ее на фею.

— Как умняга, вы хоть раз использовали в жизни свои актерские дарования?

— Я играю все время. И признаюсь в этом без всякого стеснения. Я не люблю говорить, мне это не нужно, мне всегда приходится притворяться, что я этого хочу... Вот я говорю с вами, а в соседней комнате меня ждет моя подруга, киновед Нея Зоркая, вы уйдете, а мы с ней выпьем коньячку и поговорим о грибах, которые растут на нашей любимой Июле. И нам будет хорошо. А лучше всего мне здесь, на диване, когда я лежу под пледом и под котом, с двумя собаками в ногах, можно — с книгой, можно — с пультом телевизора.

— Но потерпите меня еще немного!

— Ради Бога, продолжайте. Но отдавайте себе отчет в том, что я и сейчас играю.

— Ваша кинослава началась с «Дневных звезд» Таланкина?

— Не люблю эту картину, уже в материале не любила, а когда ее изрезали — разлюбила совсем. Видите ли, судьба фильма — вопрос упрямства. Вот у Тарковского лежит на полке «Андрей Рублев», а у Таланкина — «Дневные звезды». Тарковскому говорят: вырежьте эту сцену, и картина поедет в Канны. Он не режет. То же говорят Таланкину. Он режет и пьет. Так продолжается несколько лет. И «Андрей Рублев» едет в Канны, а Таланкин выпускает изуродованное кино.

— Спрошу вас опять-таки как умнягу: отношения с мужчинами у вас сильно осложнялись за счет этого женского всезнания, почти животного? Или вы, как Цветаева, способны были увлечься полным ничтожеством?

— Смоктуновский говорил: «Мы же человеко-ве-е-еды»... Я — не человековед, я интуит. Люди для меня прозрачны только в силу актерской моей профессии: интонация, реакция — и все, насквозь. И прошлое, и будущее. Что же касается отношений с мужчинами — да, я их всегда выдумываю. А потом ужасаюсь: «Господи, какая гадость!»

— А свое будущее вы знаете?

— Не знаю, как вам ответить. Иногда знаю, иногда нет.

— Почему вы в «Театре А»работали в «Квартете» с Певцовым?

— Предполагался другой актер, которого я вам не назову. Я попыталась ему однажды — как у нас это принято было на Таганке — дать некоторый совет. Он так меня отчитал, что я заплакала. Да, представьте себе, заплакала, я это умею. А Певцов умеет слушать подсказку. Это редко в актерской среде, почти уникально. Вот я посмотрела его в «Чайке» — и подсказала, что, на мой взгляд, Треплев просто занимается не своим делом. Он философ, он о мировой душе думает, но поскольку его мать актриса, то он и пишет для театра, совершенно не будучи к этому приспособлен. Человек не в своей тарелке, поэтому он и вырастает из своего детского пиджачка... Я ему посоветовала еще подчеркнуть эти руки, торчащие из рукавов. И увидела, что он послушался. Эта гибкость, это умение принять чужой совет меня привлекают в нем.

— Вы когда-нибудь признавались в любви?

— Нет. Я вообще не очень верю в слова. Когда в молодости мы с мужем выясняли отношения — то есть полагали, что отношения можно выяснить, — мы заметили: он обращает внимание на слова, а я — на интонацию.

— Почему вы никогда не пробовали себя в режиссуре?

— И не попробую. Это организаторская работа, добровольная каторга.

— В вашем моноспектакле по стихам Пушкина, Ахматовой, Цветаевой, Мандельштама, Бродского — довольно странный, я бы сказал, мужской выбор текстов. Чем он диктуется?

— Нежеланием давать попутные объяснения. Мне сейчас нужны стихи, которые бы все говорили о судьбе поэта. Я не хочу объяснять, как погиб Мандельштам и что он для меня: я хочу прочесть «Улицу Мандельштама» — и все будет ясно. Кроме того, я читаю стихи, стараясь выявлять мелодию, не сидеть на смысле.

— Голос вы как-то тренируете?

— Нет, у меня от природы достаточно приличный диапазон, потом он разработался, и главное теперь — не повредить себе. Только единожды, когда мы весь месяц в Греции играли «Электру», а за гастроли платили греки и отказаться играть ежедневно было нельзя, у меня после шести представлений сдал голос. Я сумела его восстановить.

— А зал без микрофона вы легко берете?

— О да! Я помню, в Афинах мы читали стихи под Акрополем, на огромной площадке — по актеру или актрисе от страны, каждый читает несколько стихотворений своих любимых национальных поэтов на языке оригинала. И у каждого в кармане микрофончик. И вот эти микрофончики у всех отказывают — голос то слышен, то не слышен, в общем, читать невозможно... А поскольку мне однажды сказали, что в Древней Греции я была актером-мужчиной, я взмолилась этим камням, этим богам: боги, боги мои, если я здесь была когда-нибудь — пусть у меня не включится микрофон! Вообще! И он ни разу — я читала шесть стихотворений! — не включился. Я все читала живым голосом.

— А вы верите в переселение душ?

— Не знаю. Не верить нельзя — ибо иначе что же все это такое? Верить нельзя — никто не доказал.

— Из чего вы исходите, знакомясь с человеком, — на что смотрите, что замечаете в первую очередь?

— Прежде всего — энергетику. Потом — интеллект. Дальше идут десятые и двадцатые вещи.

— Вроде держания вилки в той или иной руке?

— Это тысяча первая.

— Бывало так, что чьи-то стихи вас в самом деле вытаскивали из отчаяния?

— В отчаянии не до стихов, набираешься терпения и понимаешь: надо перетерпеть, и это пройдет. Другое дело, что иногда что-то ложится на душу и становится необходимо, не можешь оторваться. Так я все лето однажды читала Бродского.

— Какое впечатление он произвел на вас при знакомстве?

— Забавное. Он позвал меня в Америку на столетие Ахматовой. Я долго думала, что ему подарить на память, потом вспомнила, что он в Амхерсте преподает поэтику, и купила ему теорию стихосложения конца прошлого века. Он сильно опоздал на вечер, который сам должен был вести, крайне сухо поздоровался с Найманом, что меня тоже разозлило, и как-то очень небрежно бросил куда-то за спину мои книги. Как вчерашнюю газету. Вечер прошел хорошо, после было традиционное party, и я сказала ему, как мне нравятся его стихи. Он тут же закрылся, как и я после спектакля: я сразу поняла, что он также ненавидит эти комплименты, и почувствовала в нем родственную душу. Это не помешало мне озлиться и сказать: «Вы должны отличать мои слова от комплиментов этих крашеных дур, которые тут рассыпаются бисером. Я просто хотела вам сказать, что мне нравятся ваши стихи. До свидания». Мне вслед, в Москву, он прислал свою книгу с надписью: «Алле Демидовой от Иосифа Demi-dieu». То есть Иосифа-полубога, если вы знаете французский. В этом он весь.

— Это высокомерие естественное, о вашем высокомерии тоже ходят легенды...

— Я думаю, он тоже был человек одинокий и лучше всего чувствовал себя наедине с собой.

— Вы умеете контролировать собственную психику? То есть если вам завтра надо идти к зубному, вы можете заставить себя не думать об этом или все время будете циклиться на предстоящей неприятности?

— Насчет зубного, пожалуй, переживать особенно не буду, а вот перед выходом на сцену я раньше доходила до тахикардии. Мне казалось, что я когда-нибудь потеряю сознание на выходе из закулисья. Потом научилась держать себя в руках, но до сих пор не терплю, когда со мной заговаривают перед выходом на сцену. Это не «настройка», не самоуглубленная подготовка, как любят говорить упомянутые вами придыхатели, — но черта моей натуры.

— Вас чему-нибудь полезному научили в Щукинском?

— Я училась у Арочко и благодаря ей поняла главное: научить нельзя, научиться можно.

— Вы с Высоцким многие годы играли в «Гамлете». Вам нравилось, как он это делал?

— Он играл очень неровно. Поначалу это часто был Гамлет-шпана, Гамлет, чрезвычайно далекий от пастернаковского, высокомерный, пренебрежительный, упивающийся властью над залом, которую он почувствовал... Потом он стал лучше. А потом выкладывался до кровавой рвоты, перевоплощаясь полностью, проживая роль.

— А вы — не выкладываетесь?

— Нет, вот здесь я пользуюсь приемами. До такой степени тратить себя нельзя. Никакого «петушиного слова» нет, но есть несколько нехитрых технически вещей, которые мне помогают.

— То есть вы во время спектакля или чтения отслеживаете себя со стороны?

— Ну конечно! Я смотрю на кого-то в зале, ориентируюсь на него... А вообще здесь парадокс: чем глубже ты в роли, чем естественнее — тем проще тебе смотреть при этом на зал, на сцену... Это бездари ни о чем не думают, играя. У нас была такая в труппе — на три метра было не подойти: не видит партнера! В роли! Самоуглублена! Так что может наступить.

— Вы как будто не подходили под типаж советской красавицы, так что в Щукинское, я думаю, поступили чудом...

— Красота у малоодаренных актрис очень быстро проходит. А Гарбо была хороша до конца дней своих. Есть какая-то эманация таланта, которая делает человека лучше. Актер и бывает красив только за счет таланта. И, как правило, расцветает после сорока. Поздний Высоцкий красивее раннего. И старость талантливого человека тоже никогда не безобразна.

— Вы любите бывать за границей?

— Все сочтут это кокетством, — но нет. Я устаю от чужого языка. Другое дело, что в Париже на бульваре Сен-Мишель вас в любой давке никто не заденет, а на моей Тверской даже ночью, когда она пустеет, каждый третий или четвертый непременно толкнет. За границей есть какой-то внутренний талант жизни.

— Быт, готовка, поход в магазин не являются для вас катастрофой?

— Катастрофой для меня не является ничто, но ходить в магазины я не люблю. Мне дали телефон, по которому я заказываю продукты, и их приносят на дом. Готовить приходит женщина, получающая за это больше, чем я когда-то в театре.

— И у вас хватает средств?

— На это — хватает. Но я и сама могу приготовить что угодно, если нужно. Я актриса, русская актриса, а потому умею любую ручную работу: водить машину, забивать гвозди... Однажды мы с подругой, едучи в ее машине, увязли в гигантской луже, машина заглохла, и я, ничего не понимая в автомобильных кишках, вылезла и открыла капот. И увидела: что-то внутри порвалось, какая-то труба, — мы связали наши носовые платки и перевязали эту трубу. И машина поехала. Так эта моя подруга ездила месяц — с перевязанной платками трубой. Мастер, увидев это, ужаснулся и восхитился.

— Что вы сейчас читаете?

— Как всегда — много всего сразу.

— Вы умеете влиять на людей? В смысле — манипулировать ими?

— Да, конечно. Но никогда этого не делаю. Это нехорошо.

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Tags: Алла Демидова, Бродский, Высоцкий, Вячеслав Всеволодович Иванов, Дмитрий Быков, Дмитрий Певцов, Роман Виктюк, Смоктуновский, Тарковский, Цветаева, Юрий Любимов, культура, народные артисты, поэзия, театр
Subscribe

Posts from This Journal “Алла Демидова” Tag

promo philologist 02:08, Воскресенье 1
Buy for 100 tokens
Робин Гуд / Изд. подг. В.С. Сергеева. Пер. Н.С. Гумилева, С.Я. Маршака, Г.В. Иванова, Г.В. Адамовича и др. — М.: Наука; Ладомир, 2018. — 888 с. (Литературные памятники). Желающие приобрести это издание могут обратиться непосредственно в издательство. Контакты издательства:…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments