Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Category:

Орхан Памук: "Наше великое прошлое всегда аморально"

Беседа писателя и журналиста Дмитрия Быкова с писателем, лауреатом Нобелевской премии Орханом Памуком, 2006 год. Текст приводится по изданию: Быков Д.Л. И все-все-все: сб. интервью. Вып. 1 / Дмитрий Быков. — М.: ПРОЗАиК, 2009. - 336 с.

Дмитрий Быков: "Поговорить Памук предложил сам. После его пресс- конференции в Питере, посвященной выходу «Снега» в «Амфоре» (раньше там уже вышли «Черная книга», «Меня зовут красный» и «Белая крепость»), народ устремился на фуршет, состоявший сплошь из турецких сладостей. Памук налил себе турецкого кофе и подошел к столику, за которым его бурно обсуждали питерские студенты".




— Нормальный разговор с читателем — единственная приятность во время раскрутки книг. Мне приходится ездить и разговаривать, я этого не люблю, моя бы воля — сидел бы по двенадцать часов за столом и писал. Я писатель в самом чистом виде, во всей его, так сказать, прекрасной жалкости. Я ничего, кроме этого, не умею, в музыке я идиот, живописью интересовался с семи до двадцати двух и даже рисовал, но ничего путного не нарисовал. Учился на журналиста, но журналистикой не занимался ни дня.

— Что, не нравится наша профессия?

— Хорошая профессия, но для нее нужен другой темперамент. В общем, я ничего как следует не умею, поэтому даже не знаю, что ценного могу вам сообщить. Почему-то очень много политических вопросов задают в России, а я что, политик?

— Вы, значит, думаете, что литература не влияет на политику?

— Почему, она влияет... но это же взаимная вещь. Если политика сильно впечатляет писателя, в ответ он может написать роман, который сильно впечатлит политику. Случится некое общественное движение, пойдут круги... Но это палка о двух концах: если вы пишете сильный политический роман, он необратимо меняет вашу жизнь и чаще всего ставит вас под удар. Если слабый — вам ничего не грозит, но зачем писать слабый? В результате политическая книга у меня, в общем, одна — «Снег».

— Про что?

— Хороший вопрос. Я мог бы сейчас принять позу, сказать — вот, содержание моей книги нельзя передать несколькими фразами... Но я честно признаюсь, что все мои книги можно пересказать в трех предложениях, потому что не в сюжете дело. Герой «Снега» — молодой поэт. Приезжает к девушке своей, жениться. Она живет в пограничном городе, на границе России и Турции. Он приехал, а уехать не может — все выезды снегом завалило. Ну и там несколько детективных историй, служащих поводом для авторских размышлений... о границах, об империях, о том, что после них остается...

— По «Черной книге» у меня было ощущение, что вы по империи все-таки ностальгируете. И вы, и многие...

— Не столько в «Черной книге», сколько в «Стамбуле — городе воспоминаний». Я объясню сейчас, что остается от империи. С ней происходит... как со звездой в какой-то момент. Звезда превращается в черную дыру страшной плотности. Империя схлопывается, стягивается в один город, огромный, всемирного значения, в котором есть все. Город-государство, сконцентрировавший в себе века истории. В него приезжают люди со всей страны, в том числе с окраин; в нем воплощаются черты всех архитектурных стилей... Все главные города Европы, да и мира, — такие памятники былого могущества. От Римской империи остался Рим, от британской — сумасшедший всевместительный Лондон, от Османской — запутанный и величественный Стамбул, полный меланхолии. Лучше всего, когда от империи остается меланхолия, а не бурная такая, несколько реваншистская тоска, что вот, мол, как мы когда-то наводили ужас на человечество... Я не сторонник тоски по аморализму, а наше великое прошлое всегда аморально.

Надо, чтобы получалось, как с любовью. В любви тоже много всего, в том числе и грязи, и ревности, и подпольных страстей. Надо, чтобы от нее оставались не шрамы, не жажда мщения, а чистая печаль. Литература, собственно, и должна заниматься переводом страстей в чистую печаль... и с этой целью я написал «Стамбул». От российской империи остались даже два великих города — Москва и Петербург, и это логично, потому что у империи было, так сказать, два лика. Оба города невероятно много в себя вобрали, каждый — отдельная страна, это и есть самый ценный результат многовекового имперского существования. Соответственно меняется и главный литературный жанр: вместо боевой хроники — путеводитель.

— Вас много спрашивают про ислам, но извините, придется и мне...

— Давайте, я не против.

— Ислам с христианством в принципе способен уживаться?

— Всегда уживался, а тут вдруг неспособен. Это кто придумал? Это придумали люди, которым почему-либо нужен доступ к очень большой нефти. Иракской, в частности. Придумали мировое зло, раздули его до бессовестных масштабов, приписали исламу то, чего в нем и нету вообще, вылущили из него все лучшее, что есть, всю его поэзию, весь смысл... Я не говорю, что радикализма не существует. Я говорю, что ислам к нему не сводится. А кто хочет отождествлять мусульманство с нетерпимостью и зверством — пусть честно признается про нефть. Вот Турция, допустим. В ней уживаются не только ислам и христианство — в ней столько всего, что даже у меня, родившегося и выросшего в Стамбуле, голова кругом идет. И все ужасно радикальны, так радикальны, что просто конец света.

Есть очень категоричные военные, требующие немедленного переворота. Есть очень твердые коммунисты, вообще коммунизм в большой моде, полно экстремалов в диапазоне от че-геварской романтики до маоистской прагматики. Есть дюжина религиозных сект плюс фундаменталисты разных конфессий. Есть несколько светских движений, сторонники бурной европеизации, есть поклонники Ататюрка (к ним принадлежит, кстати, моя семья), есть упомянутые ностальгисты, не могущие примириться с утратой имперского статуса. Всего я насчитал бы штук двадцать влиятельных политических сил. И то, что их так много, — это и залог всеобщей выживаемости. Если бы к власти пришел кто-то один или если бы жизнь состояла из борьбы каких-то двух, очень может быть, что конец света в самом деле не заставил бы себя ждать.

— Вот как раз наш Андрей Архангельский из «Огонька» говорит, что Памук как настоящий постмодернист требует снятия бинарных оппозиций.

— Он меня, видимо, читал?

— Да, конечно.

— Ну вы скажите ему, что я не совсем все-таки постмодернист. Я модернист скорее. Если бы я состоялся как художник, это был бы модерн с национальными, довольно архаичными корнями... модерн же, собственно, и обратился к архаике в поисках новой серьезности... Постмодернизм — это когда все более или менее равно всему, то есть в буквальном смысле всем все равно. А модернизм — бурная борьба разного, и этого разного много. Я в самом деле не принимаю мира, поделенного на две краски. Если вам кто-то пытается представить его двухцветным, — скорее всего, вас дурят, причем небескорыстно.

— Кстати, почему у вас так четко соблюдена цветовая символика, у каждой книги свой цвет? « Черная книга», «Зови меня красным», «Белая крепость»...

— Наверное, комплексы несостоявшегося художника. Тут видите, в чем опасность, — я вам что-нибудь скажу о моей личной цветовой символике, а вы истолкуете неверно. У красного — свои коннотации, у черного и белого — тем более...

— Больше всего у голубого.

— Видите, на каждом шагу вляпываешься в двусмысленность. Так что отвечу общим местом: это основной колорит книги.

— Мне показалось, что «Красный» сделан не без влияния Акутагавы...

— В том смысле, что он первым придумал описывать события с нескольких точек, рассказывать одну историю разными голосами. Вещь, характерная для азиатского писателя, проходящего, что ли, европейскую школу. Вдруг понимаешь, что точка зрения не одна, что есть другая совершенно культура, что в разных пересказах одна история выглядит диаметрально различным образом... Но больше всех, думаю, влиял все-таки Борхес. На «Черную книгу» особенно.

— По-моему, совершенно мертвый писатель.

— Не мертвый, а классический. Это разные вещи. Перенесите его приемы на свой, интимно близкий материал, — и будет живой.

— А что это в мире сейчас повальная мода на два жанра — на конспирологический детектив и альтернативную историю? Ведь и вы этого не миновали...

— Э, нет. Наше время, конец двадцатого века в особенности, — это не то чтобы эпоха новых тенденций, а пора наиболее отчетливого проявления старых. Раньше все как-то маскировалось, а теперь вышло на поверхность. Литература всегда любила детектив и альтернативную историю, тяготела к этим жанрам, и если вас это не устраивает — что вы меня ругаете, давайте с Достоевского начинайте! «Преступление и наказание» — чистый конспирологический детектив, с богатой культурологической и философской подкладкой, с намеками на теорию сверхчеловечества, которая и до Ницше уже была вовсю... Штирнер, в частности... Альтернативная история — пожалуйста, Толстой... «Война и мир» — что, так и было, как он пишет? Андрей Болконский был адъютантом Кутузова? Вы еще третий жанр забыли, семейная сага, где главный интерес — кто на ком женится; пожалуйста, Тургенев, Толстой — тоже все ваши... Иное дело, что в настоящей литературе это костяк, фабульная основа, и ее не видно, на нее наращено много мяса, есть поэзия, пластика, описания, размышления... А сейчас много халтурят, и остается голый скелет: детектив, альтернативка... Я, кстати, не читал «Кода да Винчи», так что следующего вопроса можете не задавать.

— А у меня был другой. Вот вы позволили себе резкое высказывание в интервью — о геноциде армян — и имели столкновение с государством. Это полезный опыт?

— Один ваш талантливый мыслитель сказал, что писатель — единственная профессия, в которой полезно все. Это верно только отчасти, потому что, с одной стороны, все — опыт. А с другой... вот вас побили на улице, это полезно?

— Нет.

— Почему, это можно описать! Но это противно, понимаете? Писатель по определению натура впечатлительная. От всего зависит. Конфликт с государством его обогащает — и надламывает. Опыт появляется, а воплотить его адекватно иногда уже не получается, таких примеров много. Так что я все- таки за то, чтобы меня не били на улицах.

— Ну, это не одно и то же — битье на улице и ссора с государством.

— Уверяю вас, по ощущению — тот же ужас от столкновения с превосходящей силой.

— А сознание правоты?

— Оно и на улице есть. Шел, никого не трогал... цветы девушке нес, возможно...

— Из-за уличной потасовки Гюнтер Грасс за вас бы не вступился.

— Обязательно вступился бы. Гюнтер Грасс — человек сострадательный. Другое дело, что возник некий промоушен для книг... но мне, честно вам говорю, совершенно не надо такого промоушена! Я хочу красивые книги писать, а не скандальные. Иногда при этом затрагиваешь политическую тему, но не нарочно же... Писатель должен быть как ваш Пушкин, в день рождения которого мы разговариваем. Такой, чтобы его хотелось присвоить всем политическим партиям и каждой что-нибудь годилось. Потому что он — красота, а в красоте — все. Его ведь у вас все хотят присвоить, так? А он никому не дается. Идеал.

— Как вы думаете, проблема Кавказа и России неразрешима? Или, если взять узко, чеченская проблема?

— Неразрешимых проблем не бывает. Человечество — это механизм для разрешения всех проблем. Никогда еще так не было, чтобы жизнь ставила перед ним задачу, а оно отступалось. Что касается конкретно чеченского вопроса, я совершенно не в курсе.

— Существует ли турецкий национальный характер? Турецкая особенная любовь, например?

— О, вот про это я вам ничего не скажу. Из принципа. Хватит из Турции делать маргинальную страну. Почему никто не спрашивает про американский характер и особенности американской любви? Мы что — дикари, туземцы, экзотика? Во всем мире примерно одинаковый процент сумасшедших, плохих, хороших... Что касается любви, то все как у всех. Чаще всего она взаимна, иначе бы мир давно пресекся.

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Tags: Дмитрий Быков, Памук, Пушкин, Турция, ислам, литература
Subscribe

Posts from This Journal “Памук” Tag

promo philologist december 1, 02:08 1
Buy for 100 tokens
Робин Гуд / Изд. подг. В.С. Сергеева. Пер. Н.С. Гумилева, С.Я. Маршака, Г.В. Иванова, Г.В. Адамовича и др. — М.: Наука; Ладомир, 2018. — 888 с. (Литературные памятники). Желающие приобрести это издание могут обратиться непосредственно в издательство. Контакты издательства:…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment