Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Categories:

Наталия Малаховская. О том, как возник альманах «Женщина и Россия»

Анна Наталия Малаховская, деятельница феминистского движения, писательница, художник, исследовательница русских сказок, автор книг: "Возвращение к Бабе-Яге" (2004), "Апология на краю: прикладная мифология" (2012) и др. В 1979 г. была одной из основательниц совместно с Татьяной Мамоновой и Татьяной Горичевой альманаха «Женщина и Россия», журнала «Мария». После высылки из СССР в 1980 г. живет и работает в Австрии.



О ТОМ, КАК ВОЗНИК АЛЬМАНАХ «ЖЕНЩИНА И РОССИЯ»

ЧУДО ИЛИ ЧУДОВИЩЕ?

Когда в июле 1980 года меня выгоняли из страны за работу по созданию и изданию феминистского сборника, моя мать на прощальном вечере запела – всем ветрам назло – песню тридцатых годов со словами «Цвети, страна, где женщина с мужчиной в одном строю свободная идёт!». А когда через 15 лет после этого события мне (заочно) вручали премию за эссе «Апология Бабы-Яги» в официальном на этот раз московском журнале «Преображение», та же самая моя мать, сидя на заднем ряду, потихоньку плевалась: «Тьфу, бабский сборник. Вот если бы в настоящем журнале»... Может быть, вот эти две реакции одного и того же человека – по сути несовместимые – как нельзя лучше показывают, чем же было НА САМОМ ДЕЛЕ это первое в СССР (после женсоветов 30-х годов) обращение к феминизму в альманахе 1979 года – в альманахе, который вспыхнул совершенно внезапно и за один-единственный месяц сумел превратиться из долгожданной мечты в полностью собранный, перепечатанный и даже переплетённый сборник.

До того, как этот альманах возник, были официальные литературные журналы и были – самиздатские: ну ладно, ну это ещё как-то можно было переварить, ну публиковали себя «диссиденты какие-то», невзирая на запреты, на жестокую цензуру, но вот это вот – женское – это что ещё за такое? Это уж ни в какие ворота не влезает, ни в какой разум не умещается! Это было какое-то чудище гороховое, чудо-юдо, в какой-то степени чудовище для ознания тогдашнего человека.

Так как же это чудо-юдо смогло появиться на свет? Что помогло осуществиться той уже немолодой к тому времени мечте о создании именно феминистического, именно борющегося за права женщин нелегального издания?

Я могу рассказать только мою часть этой истории. Мечта о том, чтобы добиться настоящих равных прав для женщин в стране победившего равноправия зародилась у ленинградской художницы Татьяны Мамоновой ещё в конце 60-х годов. Сначала она, как я слышала, обращалась даже в какие-то официальные организации, надеясь, что в этих кругах поймут, насколько возвышенны и справедливы её намерения, и поспособствуют их осуществлению. Но из этого ничего не вышло. А когда в середине 70-х в Ленинграде появился литературный самиздат, у Мамоновой возникла идея и журнал (или альманах) для женщин создать и издать таким же образом – подпольно, без всякой помощи со стороны официальных властей. Но – сколько бы текстов для этого альманаха ни написала она сама, надо было искать единомышленниц, соратниц – ведь один человек не может создать целый альманах!

И – по Ленинграду уже ходили самиздатские журналы: так называемые «смешанные», где вместе с мужчинами-авторами публиковались порой и женщины. Вот из них и можно было выбирать. И в какой-то момент мне сообщили, что выбор Мамоновой пал на меня – опубликовавшую в самиздатском журнале «37» и в альманахе «Часы» свои произведения. Мне сказали, что Мамонова (якобы) прочла мою первую повесть «Темница без оков» и что она ей так понравилась... и вот, пожалуйста, читай! – и мне в руки была дана статья – по сути четыре пожелтевшие странички, бледной машинописи на ослабевшей от времени бумаге. Читай! – и вестница, передававшая мне эти страницы, скрылась, неторопливо, но бесповоротно, давая тем самым понять, что ни каких подробностей этого проекта мне сообщено не будет, что я имею право и вообще от всей этой затеи отказаться, и тогда будут искать кого-то другого – какую-нибудь другую.

И я взяла эти странички в руки и стала читать, стоя, между прочим, на таком довольно-таки пустом месте посреди тесноты ленинградских улиц, почти на поляне – на Стрелке Васильевского острова.

Приступила к чтению, без всякого восторга и даже наоборот, в глубине души – да, надо признаться! – в глубине души даже потрясённая такого рода предложением. Это мне-то, опытной писательнице, предлагают участвовать в создании – женского журнала? «Так что же, они меня до сих пор за женщину принимают? – подумалось мне в тот миг, - а я-то думала, что я уже так хорошо пишу!»

И не мудрено, что мне так подумалось. Что мне показалось, будто меня «понизили в должности». Надо понять, каким духом веяло тогда от одного только слова «женщина», каким ореолом оно было окружено.

« ТЫ, ЖЕНЩИНА, МОЛЧИ!»

Если в той самой песне 30-х годов про то, что «женщина с мужчиной в одном строю свободная идёт» это слово звучало с гордостью («Марш женских бригад»), то в 60-е годы идеалы 30-х давно потускнели, а к концу 70-х запал, сохранявшийся в песнях тех времён, давно прогорел. Вот почему с такой болью восприняли читатели самиздата ту сцену из моей повести «Темница без оков», где родители героини поют эти песни, вот почему после публикации этой повести в журнале «37» они повалили ко мне рекой, уговаривая меня писать всё дальше и дальше на эту тему, и даже познакомили меня с автором слов моей любимой песни из кинофильма «Семеро смелых» Андреем Николаевичем Апсолоном. Оплакивая в душе тот энтузиазм 30-х годов, о котором продолжали звенеть эти песни, всё же о «Марше женских бригад» никто из моих читателей не вспоминал.

Более того – само это опальное слово «женщина» в рафинированной среде ленинградского самиздата не произносилось, оно существовало как бы по умолчанию: произносились – выпускались наружу – только выражения «мужской ум» или «мужские стихи», причём всегда с большим знаком плюс (если речь шла об авторах другого биологического пола). Всё иное объявлялось «недостоточно профессиональным», и мне только с огромным скандалом, распутывая интригу и раскрывая коварный обман, удалось добиться публикации моей повести в этом самиздатском журнале. И тогда, после этой публикации, оказалось, что другие публикации в этом журнале, написанные и авторами-мужчинами и по-мужски, воспринимались читателями как скучные, занудные, а то и и заумные, в то время как моя повесть вызвала горячий интерес и просьбы писать всё больше и всё подробнее на ту же самую тему.

Хотя в кругах интеллигенции казалось бы неприличным заявить напрямую «ты, женщина, молчи» (выражение, которое я услышала в 1976 году в Грузии от парня, который попытался меня зарезать), но по сути реакция редактора этого журнала на мои тексты к тому самому и сводились. Само слово «женщина» в то время звучало почти как оскорбление, как горячая картошка, которую стремились выпустить из рук, чтоб не обжечься. И неудивительно, что поголовным было стремление «замять для ясности» своё женское происхождение. И в особенности – тот самый аспект этого существования, неприличный и ужасающий, о котором повествовала не знакомая мне до той поры художница на переданных мне в тот день страничках.

В НАЧАЛЕ БЫЛИ РОДЫ

Статья, которую я держала в руках в тот день, а именно 24-го июля 1979 года, называлась «Роды человеческие». Уже в самом этом названии – полная катастрофа, потому что самое неприличное и ужасное в своей конкретности, самое низкое по тому, как оно осуществлялось в этой стране – роды – , в этом названии сталкивалось с самым возвышенным и абстрактным – с человечеством. Ни один человек не мог бы появиться на свет, не пройдя сквозь эти ворота стыда и позора – нет, не через ворота, а сквозь эту жуткую щель, протиснувшись и задыхаясь от невозможности пробиться наружу.

И всё это происходило. Недалеко от каждого из нас. А поскольку я, читая строки этой «статьи», стояла на стрелке Васильевского острова, то для меня – память ещё не выветрилась – всё это происходило и вовсе рядом – подать рукой – скрываясь за спиной Биржи , за её треугольным фронтоном. Вон оно там, желтоватое здание, вполне пристойное на вид, ничем не выдающее своего предназначения – не похожее на пыточные камеры, в которых циничный медперсонал может дать волю своему садизму – ну как в немецких концлагерях при гитлере. А кто бы пошёл работать туда за такую ничтожную зарплату, если бы это заведение не предоставляло безграничных возможностей проявить на деле свои скрытые склонности – своего внутреннего подспудного Кащея, которого во всех остальных местах приходится скрывать, удерживая в подвале на 12 цепях? А вот здесь удавалось позволить ему разгуляться вволю!

Да, это был тот самый подвал, хотя не в подвале находился, да это было отделение временного концлагеря, хотя помещалось в светлом здании с большими окнами, сквозь которые широкими лучами проходил свет, освещая всю ту беззаконную, как хотелось бы сказать, мерзость, что там творилась – но для этого места никакие законы не писаны. От такого места любые стражи закона, которые хотели бы защищать права человека, воротят нос, хотя понятие о «человеке» вроде бы распространяется и на женщину тоже, но... не на роженицу. Не на ту, что даёт жизнь будущему Человечеству. С роженицей можно делать всё, что угодно – не убежит. Со схватками бежать некуда.

...И как только я, много позже, начинала рассказывать о том, что для меня тем спусковым крючком, который запустил желание работать над созданием альманаха для женщин, была статья «Роды человеческие», как та женщина, что брала у меня интервью, откладывала микрофон в сторону. И начинала рассказывать – теперь уже мне – в каких непостижимых условиях приходилось рожать ей самой и какие невероятные подлости творили в роддоме с нею – в Ленинграде. Или как на соседней койке женщина родила мёртвого мальчика из-за преступного поведения медсестёр – на Украине. И вспоминаю молодого человека, который не мог нормально ходить – он подошёл ко мне, ковыляя и цепляясь ногами за что-то на полу, и сказал, что инвалидом его сделали врачи, принимавшие роды его матери – во Владивостоке. («Широка страна моя родная...»)

Так что же это такое: почему же именно к самому началу жизни было такое невероятное отношение в стране победившего равноправия? Высказываю своё мнение: я думаю, что это очень просто, даже высшей математики не потребуется, чтобы это понять. Достаточно научиться считать до двух: равные права должны распространяться на оба пола, на оба-два. А одному из этих двух (мужскому) та мясорубка, что творилась в роддомах и абортариях, была как до лампочки. Она к этому полу словно бы и вообще отношения не имела. А поэтому творимое в роддомах равно-правию не противоречило.

Пока я в том же самом заведении, под гордым названием «Институт акушерства и гинекологии им. Отто», которое пряталось за спиной у Биржи, лежала на сохранении беременности, отношение ко мне было совершенно нормальным и даже сочувственным – как в любой другой больнице (где лечат и женщин и мужчин одни и те же врачи). И только в тот момент, когда я в час ночи вступила в родильное отделение, меня встретила пожилая санитарка с непередаваемой ухмылкой на лице – с ухмылкой садистки, которая предвкушала уже заранее такое наслаждение... как палач в рассказе Платонова «Епифанские шлюзы».

И всё это некрасиво пахнущее надо было скрывать. Никто, казалось бы, никаких конкретных запретов не высказывал: это было ясно по умолчанию. Ясно, что это – тот самый запретный чулан – или подвал – в который заглядывать запрещалось. И следовало жить с залихватской ухмылочкой, делая вид, что ни о чём таком очень уж стыдном и представления не имеешь, и утешаться фразой, распространённой в те дни среди интеллигенции, о том что «Душа не имеет пола». И тем самым пытаться как бы привстать на цыпочки и вместиться в то желанное представление о себе как о некоем почти бесполом существе: о человеке, который, как хотелось думать, «звучит гордо» – благо на русском языке слово ЧЕЛОВЕК может употребляться и по отношению к существу не мужского пола.

А что же ещё оставалось?

Вот так и мне до этого самого момента казалось, что ничего другого не оставалось... – и вдруг – словно чиркнули спичкой! И оказалось, что та самая тема, непроизносимая, не достойная того, чтобы её словами вынесли наружу и уже до такой степени загнанная в подвал чуть ли не подсознания, что и мне самой пришлось с огнём в руках спускаться в этот подвал, чтоб разглядеть, что там творится – что именно она оказалась тем самым зерном, из которого и вырос во мгновение ока этот альманах! А если ещё точнее – она оказалась тем чуть ли не похороненным в подвале чудовищем, которое, как только его разглядели, порвало все свои 12 цепей и как страшный вихрь вырвалось на свободу!

Стоит присмотреться внимательнее к тому моменту – как это произошло. И почему сразу же после этого экзистенциального взрыва этот альманах стал расти, как ребёнок в сказке, «не по дням, а по часам».

МЕСТО ДЕЙСТВИЯ: ОБЕРТОН

Тому, где происходит какое-то событие, обычно принято не придавать такого уж важного значения (если не считать подготовки к военным операциям): подумаешь, география какая-то! И не замечают, что в слове география скрывается сама Гея – Богиня Земли! Чем больше я размышляю о том моменте, когда я решила действительно сорваться с места и всеми силами окунуться в этот поток – созидания невиданного творения – тем яснее мне становится, какую роль при этом сыграло то место, на котором я в тот миг стояла. И что простиралось тогда вокруг меня и надо мной.

Это было довольно открытое место: для тех, кто не знает, что такое – Стрелка Васильевского острова – это полуостровок, вдающийся в очень широкую, почти как озеро широкую реку: по сути это была почти поляна, раздолье посреди города. И я не знаю, произошло бы это со мной, если бы я, читая эти страницы, стояла не на этой широкой поляне – а внутри тесноты, сдавленная стенами узкой квартиры.

Я читала то, что на этих четырёх страничках было написано, и глаза у меня вылезали на лоб, и воспоминания о том, что происходило со мной самой вот в этом вот роддоме, в двух шагах отсюда, – эти воспоминания сжимали меня со всех сторон. А в то же самое время в вышине надо мной – как Обертон ко всем тем отчаянным и мрачным тонам, кричащим с этих страниц – неслось мне навстречу какое-то невероятное Предчувствие, как будто кто-то или что-то взрезал оболочку того, что только что казалось действительностью, – и эта так называемая реальность, привычная, обнаруживала себя как грязная подкладка чистейшего белого крыла, просиявшего в небе и пронзившего небеса насквозь. Под всем безысходным, о чём говорилось в этой статье, прозвучал толчок, выталкивающий меня – наверх – а в этом месте было, куда взлететь. И я не просто поняла, а всем существом ощутила, как ветер в лицо, как вихрь в волосах, что всё, что до сих пор выдавало себя за Абсолютную Истину, встало ребром – под вопрос.

В те годы мы жили хотя и без церковной православной религии с её аболютным, всесильным Богом, но в ощущении скованности, по рукам и ногам, другого рода Абсолютностью и всесильностью (мы были «костями вросшие в нельзя»). Как говаривал и не раз в те годы мой отец, «я знаю абсолютную истину в последней инстанции». То есть всесильного Бога как такового в сознании и обиходе большинства тогда не было, но принцип Абсолютности в том, как была организована и как воспринималась цепь жизненных обстоятельств, наброшенная нам на головы, - этот принцип оставался неколебимым. И если официальная советская идеология парализовалала и заставляла оцепенеть своею абсолютностью – только так и не иначе – то пытавшиеся противопоставить себя этому советскому Абсолютизму неохристиане представляли нам Бога по модели советских мужей с их поговоркой "кого люблю, того и бью": "Это Бог тебя учит, говорили мне люди: если Бог тебя мучит, значит, Он тебя любит". То есть и в том, и в другом случае - тот самый «гнёт роковой навсегда», о котором пела моя бабушка со своими друзьями – борцами дореволюционного сопротивления. И вот этот гнёт - одним махом - был поставлен под вопрос, и распахнувшаяся передо мной яркая сторона жизни показала всю нашу привычную «реальность» гнёта как заскорузлую изнанку, и касалась она не только самого по себе угнетения женщин, а она касалась именно ВСЕГО – пелена с глаз была сорвана. И со всего была сорвана маска или злобное чёрное покрывало, обнаружившее свою несостоятельность, обнаружившее себя враньём, ложью, натянутой на истинный Лик Жизни.

Я совершенно реально ощутила это враньё как пыльный мешок, накинутый мне на голову – и в тот миг он с треском, как воздушный шар, лопнул. Я поняла, что безнадёжность вызывается не реальным положением дел, а внушаемым нам подходом к этому положению дел: как будто мне дали в руки обещание, что можно найти новую КАРТУ, которая по-другому объяснит мне, где я нахожусь и как из этих зарослей выйти наружу, - не так, как на тех негодных картах, которые мне попадались до тех пор и показывали только напрасные пути, которые не вели ни к какому выходу. И что если завоевать другую, новую карту, которая по-новому определит моё местоположение, то и вся жизнь изменится.

Может быть, именно потому, что в статье «Роды человеческие» говорилось про тот СПУСКОВОЙ КРЮЧОК, ПРО ТУ КРАСНУЮ КНОПКУ , с которой начинаетеся всякая жизнь, она вдохнула в меня надежду на то, что если действительно осуществить издание сборника материалов, написанных самими женщинами, то он сможет превратиться в тот ИНСТРУМЕНТ, при помощи которого можно будет ПРЕДЪЯВИТЬ СЧЁТ всему несправедливому мироустройству.

И тогда внушаемый нам идеал абсолютного всеведения и всесилия, то ли советского, то ли церковного покроя, рухнул к моим ногам, и, пробираясь между его обломками, я добрела до трамвая, добралась до дому, нашла уж не знаю какой клочок бумаги – и тут же на бумагу вылились те слова, которые долго были заперты как в подпольи, как в подвале, и вот, наконец, сумели вырваться на свободу, озаряя – для меня – всё вокруг. Слова даже не статьи, а настоящего Манифеста, который кончался утверждением, что женщина, пройдя сквозь все испытания и все смерти, станет не только физическим, но и духовным творцом будущего мира.

НАЧАЛО РАБОТЫ

И вот – начало работы над созданием на самом деле того, чего никогда ещё не было – того альманаха для женщин, который потом получил название «Женщина и Россия».

Сначала – моё собственное произведение. С титулом, не переводимым ни на какие языки – «Материнская семья». Впрочем, в последние дни июля 1979 года я ещё не подозревала о том, что уже через год этот текст понадобится переводить на множество других языков и что с этим названием возникнут затруднения.

И вот собирается материал: сам. Почти без усилий. От кого-то узнаю, что есть письмо от Юлии Вознесенской из тюрьмы – еду туда, к этой знакомой моих знакомых, забираю это письмо и перепечатываю, редактируя на ходу – на бегу! Потому что надо уже забирать моего сыночка, девятилетнего, из того детского лагеря, в котором ему пришлось ещё хуже, чем мне в моих детских садах и лагерях=тюрьмах. И откуда его не отпускают! Но я похищаю его – уворовываю тайком – и после этого он, задыхаясь от возмущения, диктует мне текст сочинения... – подходит в этот оформляющийся, взмахивающий крыльями альманах! И показываю свою «Материнскую семью» Соне Соколовой – единственной из подруг, которая мне действительно помогала и в болезнях и в бедах. Эта статья наводит её на мысль о том, что и у неё есть что-то уж очень похожее по идее на мою статью – рассказ «Летающие ящеры» - и она приносит мне рукопись этого рассказа. Надо только немного подправить, подредактировать, особенно в конце: рассказ получился на славу! Ещё одно украшение для растущего альманаха.

И вот – приходит и Таня Горичева со своим взносом в готовящееся небывалое издание. Этот взнос настораживает меня уже самим своим названием: «Радуйся, слёз Евиных избавление». И своим видом тоже настораживает: справа на рукописной странице слова трудно разобрать, так они, десять раз перечёркнутые, расплываются от пролитой на них жидкости: очевидно, что это были слёзы.

И после интересных размышлений о психоанализе и о К.Г.Юнге в начале этого произведения вдруг пошло – рекой – восхваление того самого Бога, Который, очевидно, и устроил то самое зло, бескрайнее и непобедимое, что было на нас опрокинуто и в тисках которого мы и барахтались до тех самых пор, ещё не умея толком назвать его по имени. И против которого вышли на борьбу.

А как его было назвать, это зло? Мамонова называла его патриархатом и фаллократией и объясняла, что борьба против него называется феминизмом, а я – любимая внучка бабушки Лии – той, что была из первых, ещё дореволюционных феминисток – даже и слова-то такого не знала! Для меня этот враг, окружавший нас, оставался пока безымянным Всем (безымянное Всё). И вдруг Горичева подаёт мне листок бумаги, облитый явно неподдельными слезами, в котором стоят такие выражения рабской преданности этому «всему», что меня начинает коробить...

Но я ещё не забыла того, как редактор «смешанного» самиздатского журнала «гробил» мои тексты, обвиняя их в том, что они недостаточно «мужские». Я не хочу отказывать моей приятельнице в публикации этого явно выстраданного рассказа о метаниях и страданиях её жизни. Поэтому я привожу этот текст в порядок, редактирую и перепечатываю и отдаю Татьяне Мамоновой вместе с другими четырьмя текстами, которые я отредактировала и перепечатала. А она передаёт мне те тексты, которые отредактировала и перепечатала она сама. Так у каждой из нас возникает готовый корпус альманаха, и каждая из нас переплетает – Мамонова 6 экземпляров (специальной машинкой для переплёта), а я – 4 экземпляра (просто гвоздём, как я до тех пор переплетала самиздатский журнал «37»). Формат: А5, обложка тёмно-зелёная: альманах готов! ... И через месяц выходит в свет как раз к началу нового учебного года: первого сентября 1979...

Так началась новая жизнь: для меня, для тех, кто услышал об этом альманахе, а потом и для многих других: инструмент по переустройству мира приступил к действию.


Прислано автором для размещения в живом журнале Николая Подосокорского
http://philologist.livejournal.com/


См. также:
- Публикации Наталии Малаховской в блоге Николая Подосокорского


Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Tags: Малаховская, СССР, журналы, самиздат, феминизм
Subscribe

Posts from This Journal “Малаховская” Tag

promo philologist 02:08, sunday 1
Buy for 100 tokens
Робин Гуд / Изд. подг. В.С. Сергеева. Пер. Н.С. Гумилева, С.Я. Маршака, Г.В. Иванова, Г.В. Адамовича и др. — М.: Наука; Ладомир, 2018. — 888 с. (Литературные памятники). Желающие приобрести это издание могут обратиться непосредственно в издательство. Контакты издательства:…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments