Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Category:

Академик Исаак Халатников. Как создавалась школа Ландау

Исаак Маркович Халатников (род. 1919) — советский и российский физик-теоретик, доктор физико-математических наук (1952), академик АН СССР (1984, член-корреспондент с 1972). Первый директор Института теоретической физики имени Л.Д. Ландау РАН с 1965 по 1992 год. Затем почётный директор Института. Лауреат Сталинской премии второй степени (1953) — за расчетно-теоретические работы по изделию РДС-6с и РДС-5. Избран иностранным членом Лондонского королевского общества (1994). Ниже размещен фрагмент из книги его воспоминаний "Дау, Кентавр и другие".



МОЙ УЧИТЕЛЬ. Как создавалась школа Ландау

В 1932 г. Ландау переехал из Ленинграда в Харьков. Кроме руководства теоретическим отделом в Украинском фи­зико-техническом институте он начал и преподавательскую ра­боту (сначала в Физико-механическом институте, а затем в Университете). К преподаванию он относился не просто серьез­но, а рассматривал как важную миссию своей жизни. За это друзья сразу назвали его Учителем. Программа физико-мате­матического образования в университетах в то время содержа­ла много анахронизмов. Некоторые из них сохранились еще с XIX века.

Курс теоретической механики читался в течение двух лет. Формулы удлинялись до неудобочитаемых размеров, посколь­ку не использовалось векторное исчисление. Первая револю­ция, которую Ландау произвел, — курс теоретической механи­ки был упразднен, и вся механика излагалась в течение полугода как часть курса теоретической физики. Естественно, что такие нововведения не могли вызвать большого энтузиазма у много­численной группы преподавателей теоретической механики. Ландау нажил себе таким путем немало врагов. Его новатор­ские идеи распространялись также на математику и препода­вание других дисциплин. Он, как человек общественно поля­ризованный, считал, что его идеи реформирования образования необходимо распространить на всю страну, и начал шаги в этом направлении.

В 30-е годы Н.И. Бухарин, после того, как он был выведен из Политбюро, был назначен главным редактором газеты «Из­вестия» и по совместительству руководил Советом по науке. Ландау решил изложить свои идеи Н.И. Бухарину и встретил­ся с ним в Москве в конце 1935 г. К тому времени Н.И. Буха­рин закончил писать Сталинскую Конституцию, и у него было время подумать об образовании. Он внимательно вник в идеи Ландау, одобрил их и, естественно, много говорил о Конститу­ции. Он предложил Ландау написать статью для «Известий», что тот и сделал. В результате 23 ноября 1935 г. появилась статья Ландау «Буржуазия и современная физика». Эта статья, не­смотря на «революционную фразеологию» интересна и в наше время. По возвращении с этой встречи Ландау оставался под сильным впечатлением от беседы с Бухариным. Особо силь­ное впечатление на него произвели обещанные народу сво­бодные выборы. В начале 1936 г. он своему другу Н.Н. Мейма­ну с усмешкой говорил: «Неужели Сталин не понимает, что при свободных выборах его никогда не изберут?» Ландау пове­рил в свободные выборы? Или, используя его любимое выра­жение — «попался на удочку классового врага».

А ведь он нас всех предупреждал: не попадаться!

Наступил 1937 год, известный как «год большого террора». В Харькове начались аресты. В Харьковском ФТИ среди арес­тованных был и ближайший друг Ландау физик-эксперимен­татор Лев Шубников, который уже имел за своими плечами открытие в физике металлов, носящее его имя. Самого Ландау уволили из Харьковского университета. Стало ясно, что оста­ваться дальше в Харькове опасно. И здесь, как нельзя кстати, было получено приглашение от П.Л. Капицы возглавить теоротдел в его институте в Москве. Ландау переехал в Москву, а в Харькове тем временем начались преследования его молодых сотрудников. Первой жертвой стал самый яркий среди них — И. Померанчук. Он был исключен из комсомола «за связь с Ландау».

На общем собрании в Харьковском университете рек­тор, говоря о Померанчуке, заявил: «Нам не нужны такие виндеркунды». Померанчуку и еще нескольким ученикам Ландау удалось сбежать из Харькова в Москву и устроиться в Коже­венный институт преподавать физику. Через год Померанчук представил в ученый совет Кожевенного института для защи­ты кандидатскую диссертацию, содержащую решение ориги­нальной задачи из области релятивистской квантовой механи­ки. Защита проходила на общеинститутском ученом совете, где большинство составляли специалисты кожевенной промыш­ленности и преподаватели марксизма. Последние попытались критиковать работу Померанчука. Дискуссию остановил рек­тор института, бывший дипломат, сказав: «Прошу помнить, что заниматься теоретической физикой — это не кожу дубить». Через несколько лет И. Померанчук занял в теоретической физике ведущую позицию и возглавил теоретический отдел в Институте теоретической и экспериментальной физики, орга­низованном А.И. Алихановым. Этот отдел был фактически филиалом теоротдела Ландау.

Самого Ландау «карающий меч» все-таки настиг уже в Москве. За неделю до первомайской демонстрации 1938 г. он был арестован по обвинению в подготовке активных контр­революционных действий. Целый год он содержался в Лубян­ской тюрьме и был освобожден по ходатайству П.Л. Капицы, взявшего его на поруки. «Дело Ландау» было закрыто лишь в 1990-м году. Его друг Лев Шубников, арестованный в Харькове в 1937 г., был расстрелян через три месяца после ареста.

Вернемся к харьковскому периоду жизни Ландау. Лекции, которые он начал читать в Харьковском университете, сразу же привлекли к себе внимание студентов. Можно себе пред­ставить очарование, которое вызывала личность Ландау. К тому же это было время, когда теоретическая физика пожинала плоды своего золотого века. Квантовая механика уже была создана, но оставалось широкое поле для ее приложений. В частности, та область, которую мы называем квантовой теорией твердого тела, только начинала развиваться. Общительность и доступ­ность Ландау, его постоянная готовность обсуждать физиче­ские проблемы — все это сразу привело к образованию кружка молодых физиков и студентов, желавших работать с ним. Од­нако не все из них имели достаточную подготовку в теорети­ческой физике, Ландау видел это.

Он уже тогда хорошо пред­ставлял себе теоретическую физику как некую единую науку, имеющую свою логику, которую можно сформулировать на базе некоторых общих принципов. Эти идеи он воплотил в форме курса теоретической физики, написанного совместно с Е.М. Лифшицем. План курса теоретической физики был оформлен Ландау в виде программы теоретического миниму­ма, включавшей также и ряд математических разделов, знание которых необходимо каждому физику-теоретику. Теперь мо­лодые люди, желавшие работать с Ландау, должны были сдать ему экзамены по программе теорминимума, который позже, уже в Москве, в Институте физических проблем П.Л. Капица шутя назвал «техминимумом».

Хотя о теоретическом минимуме Ландау уже не раз писа­лось, я здесь останавливаюсь на его истории потому, что созда­ние теорминимума послужило основой для возникновения того, что называют школой Ландау. Практически все его ученики и сотрудники, образовавшие эту школу, прошли через теорминимум. Школа Ландау возникла не стихийно, она была задумана, запрограммирована, как теперь говорят, и теорминимум стал механизмом, позволявшим производить в течение многих лет селекционную работу — собирание талантов. Из школы Ландау вышло много известных советских физиков-теоретиков. Неко­торые из них возглавили после другие школы, придав им свой, специфический характер. Постепенно с развитием теоретиче­ской физики школа Ландау также эволюционировала. Однако мне сначала хотелось бы остановиться на стиле работы Ландау и его учеников в первые послевоенные годы, когда мне посча­стливилось у него учиться и сотрудничать с ним.

Прошу читателей извинить меня за некоторые подробности личного характера, которые мне придется привести, но они, как мне кажется, дают некоторое представление о стиле рабо­ты Ландау. Впервые я познакомился с ним осенью 1940 г., когда приехал к нему в Институт физических проблем (ИФП) с пись­мом от моего первого учителя — профессора Днепропетров­ского университета Б.Н. Финкельштейна — для сдачи теоре­тического минимума. В два приема, осенью 1940 и весной 1941 г., я его сдал. У нас в Днепропетровске студенты-физики знали о теорминимуме.

Студенты более ранних выпусков ез­дили в Харьков, где готовили дипломные работы и сдавали теорминимум. Преподавание теоретической физики в Дне­пропетровском университете строилось на основе харьковских лекций Ландау. Можно сказать, не боясь штампа, что слава Ландау тогда уже гремела. Как я уже писал, после сдачи мною последнего экзамена Ландау дал мне рекомендацию в аспи­рантуру. Но началась война, которая помешала мне сразу на­чать учебу. Осенью 1945 г. я был зачислен в аспирантуру Ин­ститута физических проблем, и с той поры до дня трагической катастрофы, в которую попал Ландау в январе 1962 г., тесно сотрудничал с ним.

Ландау лично вел учет сдающих экзамены теорминимума. Отмечалась только дата сдачи того или иного экзамена, отмет­ки не выставлялись. В особых случаях ставились восклица­тельные либо вопросительные знаки. Если у сдающего наби­ралось три вопросительных знака, то он считался непригодным для занятий теоретической физикой. Наступал самый непри­ятный момент — надлежало объявить ему об этом. Экзамены принимали ближайшие сотрудники Ландау, за исключением самого первого экзамена по математике, когда Ландау лично знакомился со сдающим. Наиболее неприятную функцию объявления сдающему экзамены о его непригодности к заня­тиям теоретической физикой Дау всегда брал на себя.

Можно себе представить, что значило для начинающего физика-теоретика услышать от Ландау, что он не рекомендует ему зани­маться теоретической физикой. Как-то я сказал Ландау, что он жестокий человек, поскольку считал, что для доброго чело­века такая обязанность была бы не по силам. Ландау возму­тился, выбежал от меня и долго в коридоре ИФП всем встреч­ным говорил: «Вы подумайте, Халат говорит, что я жестокий человек!» Кстати, как-то я спросил Дау, как он поступал в тех случаях, когда у него проходили чувства к женщине. Он отве­тил, что прямо ей об этом объявлял. Я опять сказал, что так поступать жестоко. Да и в главном — в научных дискуссиях — Ландау не деликатничал и давал резкую оценку работ даже весьма почтенных теоретиков.

Так, до 1957 г. он был не очень высокого мнения о работах Джона Бардина и часто высказы­вал это на семинарах: «Мы знаем, что может Бардин!» Лишь после создания теории сверхпроводимости и получения Бар­диным второй Нобелевской премии он признал высочайший класс этого теоретика. С другой стороны, в повседневной жиз­ни Ландау был очень деликатным и вежливым человеком. Мог на улице незнакомому человеку подробно и долго объяснять, как пройти по нужному адресу. Возмущался, когда грубо отве­чают на ошибочный телефонный звонок.

Каждый четверг в конференц-зале ИФП собирался семи­нар Ландау. Для его учеников, которые работали в теоретиче­ском отделе ИФП и в других институтах, где они сами уже возглавляли теоретические отделы, посещение семинара Лан­дау было обязательным. То был один из неписаных законов, который строго соблюдался, хотя, естественно, никакого уче­та посещаемости не велось. Семинар всегда начинался точно в 11.00. Но обычно все приходили заранее. Когда до начала ос­тавались одна-две минуты, и почти все участники семинара, а их было примерно 10-12, уже сидели на сцене за прямоуголь­ным столом, Ландау шутя говорил: «Осталась еще одна мину­та, подождем, может быть, Мигдал придет» — и, как правило, тут же открывалась дверь и появлялся А.Б. Мигдал. Эта шутка нередко повторялась, она стала как бы неотъемлемой частью своеобразного семинарского ритуала.

На семинаре делались доклады и об оригинальных работах, но чаще реферировались статьи из наиболее авторитетных фи­зических журналов. Каждый из участников семинара, когда до него доходила очередь в алфавитном порядке, обязан был явить­ся к Ландау с очередным номером журнала, чаще всего «Physical Review». Лев Давидович просматривал журнал и отмечал га­лочками статьи, которые ему представлялись интересными. Его научные интересы не ограничивались какой-либо одной об­ластью, поэтому среди избираемых для доклада были статьи из всех областей физики — от физики твердого тела до общей теории относительности. Иногда отобранные статьи были по­священы очень узким, специальным вопросам физики твердо­го тела — о таких статьях Ландау говорил: «Ну, это о квасцах!». Однако и статьи о «квасцах» рассматривались на семинаре так же внимательно, как и статьи, посвященные фундаменталь­ным проблемам квантовой теории поля. Ландау любил физику во всех ее проявлениях.

Задача, стоявшая перед докладчиком на семинаре, была не из легких. Он должен был с полным пониманием изложить содержание многих отобранных статей. Подготовка реферата требовала большой затраты труда и немалой эрудиции. Никто не мог сослаться на свою некомпетентность в каком-либо во­просе для оправдания невозможности прореферировать ту или иную статью. Здесь-то и сказалась универсальная подготовка, которую давал теорминимум. Ландау был универсалом в тео­ретической физике и того же требовал от учеников.

До тех пор, пока у Ландау или других участников семинара оставались вопросы, докладчик не имел права покинуть «аре­ну». Далее Ландау оценивал результаты, полученные в проре­ферированной статье. Если результат был выдающимся, то его вносили в «Золотую книгу». Если при обсуждении статьи воз­никали интересные вопросы, требовавшие дальнейшего иссле­дования, то эти вопросы записывались в тетрадь проблем. Эта тетрадь регулярно велась до 1962 г., и из нее молодые физики черпали задачи для серьезных научных исследований. Некото­рые статьи объявлялись «патологией». Это значило, что в статье либо в постановке задачи, либо в ее решении нарушены прин­ципы научного анализа (естественно, речь шла не об арифме­тических ошибках). Сам Ландау физические журналы не чи­тал, и таким образом семинар превращался в творческую лабораторию, в которой ученики Ландау, делясь с ним науч­ной информацией, учились у него глубокому критическому анализу и пониманию физики.

С годами круг докладчиков постепенно расширялся за счет молодых физиков, сдавших теорминимум. Теперь участники семинара уже не помещались за столом на сцене и заполняли весь зал Института физических проблем. Тот, кто сдал теор­минимум, приобретал определенные права и обязанности. Он приобретал право на поддержку и заботу со стороны Ландау, но за это был обязан готовить рефераты для семинаров. И ес­ли докладчик на семинаре не мог толково ответить на вопро­сы, касавшиеся содержания реферируемого материала, или не умел ясно излагать свои мысли, ему приходилось нелегко. Иногда такой неудачник (что бывало, правда, очень редко) исключался из списка докладчиков, то есть лишался права выступать с рефератами статей. В атмосфере, которая окружа­ла Ландау, это воспринималось как своеобразная высшая мера наказания. Такого теоретика Ландау презирал и немедленно лишал своей поддержки. Он как бы не замечал больше этого человека.

Не все заседания семинаров посвящались рефератам. За­слушивались также и доклады об оригинальных работах. В ка­честве докладчиков выступали как ученики Ландау, так и фи­зики из других институтов и городов, желавшие обсудить свои работы. Как правило, еще до семинара с работой знакомили Ландау, и, если он находил ее интересной, она допускалась на семинар. Сам Ландау обо всех своих работах докладывал на семинаре.

Сделать доклад на семинаре было трудно, но почетно. Док­ладчик подвергался, что называется, допросу с пристрастием. Слушателям разрешалось его перебивать. Это был скорее даже не доклад, а диалог между докладчиком и аудиторией во главе с Ландау. Нередко в ходе доклада выяснялись различные ошибки и пробелы в логике, несогласованность отдельных предположе­ний, лежавших в основе работы. Ландау обладал выдающимся критическим умом. Поэтому критика Ландау всегда помогала выяснить истину. Если автор работы преуспевал с докладом на семинаре, то можно было считать, что его работа действительно логически непротиворечива и содержит новые результаты. Поэто­му так велико было среди теоретиков желание доложить свою работу на семинаре Ландау. Докладчик иногда получал нелице­приятную оценку своего труда, причем на самом высшем уровне.

Критический анализ научной работы важен в любой облас­ти науки. В теоретической физике его роль особенно велика. Работа в теоретической физике обычно представляет собой цепь логических построений, в которых могут быть допущены про­белы. Автор может в начале работы сделать предположения, справедливость которых в ее конце не всегда подтверждается. Часто эти предположения делаются не явно. Бывало, автор, безуспешно исчерпав все свои доводы, прибегал, как он счи­тал, к «решающему» и ссылался на совпадение своих результа­тов с экспериментальными наблюдениями. Такой аргумент вы­зывал только смех аудитории, поскольку никакое совпадение теории с экспериментом не может оправдать отсутствие логи­ки в работе физика-теоретика.

Обладая выдающимся критическим умом, Ландау был са­мокритичен. Хорошо известно, что он любил все классифици­ровать, в том числе и физиков, но в «табеле о рангах» для физиков отводил себе более скромное место, чем заслуживал. Когда я, восхищаясь критическим умом Ландау, однажды ска­зал ему об этом, последовал ответ: «Вы не встречались с Пау­ли! Вот кто действительно обладал критическим умом!» Семи­нары в ИФП, благодаря своему творческому активному характеру, безусловно содействовали формированию школы Ландау.

Коснемся теперь того, как работал сам Ландау и как с ним взаимодействовали его ученики, так сказать, в индивидуаль­ном плане. Основой всего для Ландау был его интерес к физи­ке. Его рабочий день часто начинался с визитов в эксперимен­тальные лаборатории на первом этаже Института физических проблем. Быстро пробегал по лабораториям, узнавал новости, задерживался там, где нужна была его немедленная теорети­ческая помощь. Ландау считал, что ответы на вопросы экспе­риментаторов должны пользоваться приоритетом перед други­ми делами теоретика. Он был готов прервать любое занятие, если к нему обращался экспериментатор, нуждавшийся пусть даже в небольшом расчете, который он сам не мог произвести. И именно из взаимодействия с экспериментаторами возникли многие важные работы Ландау. Достаточно сказать, что глав­ный его шедевр — теория сверхтекучести — был создан в тес­ном повседневном сотрудничестве с П.Л. Капицей, который открыл и исследовал это явление.

Постоянная связь с экспериментаторами была столь же ес­тественной и для ближайших сотрудников Ландау. Поступив в аспирантуру, я сразу же установил контакт с лабораторией жид­кого гелия, где в то время очень интересные результаты полу­чили В.П. Пешков и Э.Л. Андроникашвили. Накопившиеся у них результаты нуждались в объяснении. В частности, не было ясным наблюдавшееся явление вязкости в «безвязкой» сверх­текучей жидкости. Предварительные расчеты на основе тео­рии Ландау давали качественное объяснение тому, что наблю­далось. Однако понадобилось некоторое время, чтобы убедить его в справедливости этих расчетов. Дело в том, что темпера­турная зависимость кинетических коэффициентов в кванто­вой жидкости оказывалась весьма необычной и совершенно отличной от той, которая следовала из известной кинетиче­ской теории газов.

Для «экономии мысли» Ландау часто применял хорошо из­вестные ему общие принципы, а все, что не укладывалось в эти принципы, отметалось с порога. Но всякий новый и нетриви­альный результат заставлял его задуматься. Он в таких случаях вскоре сам своими методами либо получал этот результат, либо опровергал его. В данном конкретном случае Ландау заинтере­совался задачей, и вскоре был найден путь точного решения кинетического уравнения для элементарных возбуждений в кван­товой жидкости. Так возникла наша совместная работа, посвя­щенная теории вязкости сверхтекучего гелия.

Такая схема взаимодействия Ландау с его учениками была в известной степени типичной. Молодой ученик находил зада­чу, проводил предварительные расчеты, и часто на самом труд­ном этапе в действие вступал сам Ландау с его мощной техни­кой. Иногда это был совет, а чаще всего — серьезный расчет. Но и это еще не значило, что Ландау разрешит включить свое имя в число авторов. Он был щедр и часто дарил свои расчеты. И лишь в том случае, если результат действительно того стоил и его вклад был велик, он соглашался стать соавтором. Очень характерно и то, что Ландау не давал задач своим ученикам, а аспирантам — тем для диссертаций. Они должны были их на­ходить сами. Это приучало к самостоятельности и воспитыва­ло в людях качества научных руководителей.

Другая важная подробность. Ландау никогда не делал того, что должен был, по его мнению, сделать сам ученик. Иногда после безуспешных попыток решить задачу ученик приходил за помощью к Ландау и слышал: «Это ваша задача. Почему я должен делать за вас?» Понимать это следовало так, что при из­вестной затрате труда Ландау мог бы разобраться, однако не же­лает тратить на это время. Как правило, после категорического отказа Ландау помочь становилось ясно, что помощи уже ждать не от кого. Наступало просветление, и задача быстро решалась.

Остановлюсь на другом характерном примере сотрудниче­ства с Ландау. Начало 50-х годов. Достигнут гигантский про­гресс в квантовой электродинамике: фейнмановские диаграм­мы, устранение бесконечностей. Появилась новая техника в теоретической физике, которой Ландау не владел. В те годы я тесно сотрудничал с А.А. Абрикосовым, с которым мы совмест­но опубликовали немало работ. Физиков-теоретиков было еще немного, и, может быть, поэтому, а также и благодаря при­вычке читать журналы, мы были первыми в Москве, кто изу­чил работы Фейнмана и овладел релятивистской теорией воз­мущений. По молодости лет мы предприняли смелую попытку решить уравнения квантовой электродинамики точно. И была даже хорошая идея воспользоваться для этого свойством гра­диентной инвариантности теории.

Мы начали расчеты, кото­рые постоянно обсуждали с Ландау. И вот, когда уже были по­лучены окончательные формулы для массы и заряда электрона, выяснилось, что из-за одного очень тонкого эффекта наша идея не срабатывает. И тут Ландау вступил в действие. Он предло­жил отбирать и суммировать наиболее важные диаграммы (чле­ны ряда теории возмущений). Дальнейшее было делом техни­ки, которой мы с Абрикосовым владели. Так возникла серия работ трех авторов, посвященная асимптотическому поведению функции Грина в квантовой электродинамике. В дальнейшем методы, развитые в этих работах, получили применение в ста­тистической и других разделах физики.

Расскажу о теории, созданной Ландау, можно сказать, на моих глазах. Речь идет о теории квантовой Ферми-жидкости. К 1956 г. накопились экспериментальные данные о жидком гелии, состоящем из изотопа с т — 3 (Не), которые не укла­дывались в картину идеального газа элементарных возбужде­ний. Однажды Ландау появился в моей комнате в ИФП и на­чал быстро писать на доске законы сохранения, вытекающие из кинетического уравнения для элементарных возбуждений. Оказалось, что закон сохранения импульса не выполняется автоматически. А на следующий день у него уже был ответ. Картина идеального газа для фермиевских возбуждений не проходила, необходимо было учитывать их взаимодействие с самого начала. Так возникла одна из элегантнейших теорий Ландау.

Поскольку теория складывалась на наших глазах и обсуждалась поэтапно, у нас, его учеников, возникло чувство сопричастности к ее созданию. Совместно с А.А. Абрикосовым мы вскоре применили теорию Ландау для исследования конк­ретных свойств Ферми-жидкости. Хотя в то время у нас и воз­никло впечатление, что Ландау создал теорию на наших гла­зах, я все же думаю, что за всем этим стояла его домашняя подготовительная работа. Однако часто работы Ландау дей­ствительно возникали в результате импровизации. Такие имп­ровизационные расчеты Ландау дарил тем, кто ставил перед ним задачу.

Работы Ландау отличала четкость и простота изложения. Он тщательно продумывал свои лекции и статьи. Как извест­но, сам он не писал своих статей. К этой ответственной работе привлекались его сотрудники. Чаще всего это делал Е.М. Лифшиц. Мне же посчастливилось писать с Ландау две его извест­ные статьи, посвященные двухкомпонентному нейтрино и со­хранению комбинированной четности. Ландау обдумывал и обсуждал со мной каждую фразу, и лишь найдя наиболее яс­ную формулировку, считал возможным зафиксировать ее на бумаге. Таким образом он не только оттачивал стиль изложе­ния, но и попутно находил вопросы, нуждавшиеся в дополни­тельном разъяснении.

На нескольких приведенных примерах можно проследить, как работала творческая лаборатория Ландау. Во всяком слу­чае, его взаимоотношения с учениками отнюдь не сводились к тому, что он «выдавал» идеи, которые ученики подхватыва­ли и разрабатывали.

Когда в 1962 г., после автомобильной катастрофы, стало ясно, что Ландау уже не вернется к занятиям теоретической физикой, перед его ближайшими сотрудниками встала серьез­ная задача — сохранить школу Ландау с ее традициями. Хотя среди учеников Ландау были уже зрелые и крупные ученые, никто из них не смел и думать о том, чтобы заменить его в качестве лидера. Важнейшая и труднейшая задача состояла в сохранении лишь того высокого научного стандарта, прису­щего школе, в сохранении научного коллектива, который обес­печивал этот стандарт. Постепенно мы пришли к естественно­му заключению, что только коллективный ум может заменить могучий критический ум нашего учителя. Таким коллектив­ным умом мог стать специальный институт теоретической физики. Эта идея получила поддержку руководства Академии наук СССР, и осенью 1964 г. Институт теоретической физики (ИТФ) был организован.

Институт образовался в составе Ногинского научного цент­ра АН СССР, где в то время создавали Институт физики твер­дого тела. Было естественно, что институт вначале ограничи­вал свои задачи теорией твердого тела. Однако, как уже говорилось, самого Ландау и его школу всегда отличала уни­версальность. Постепенно в институте стали развиваться и дру­гие направления: ядерная физика и квантовая теория поля, релятивистская астрофизика, физика плазмы. Был организо­ван отдел математики и математической физики.

В таком институте широкого профиля главной проблемой было обеспечить взаимопонимание специалистов в различных областях физики. Приходилось считаться с тем, что век универ­салов типа Ландау окончился. Физика стала столь обширной наукой, что универсальность оказалась возможна лишь в мас­штабах коллектива. Но в этом случае обязательно наличие у членов коллектива общего языка. Опыт развития теоретической физики в последние десятилетия показал решающее значение взаимного влияния различных областей физики. Приведем хо­рошо известный пример: методы, развитые в квантовой теории поля, сыграли определяющую роль в теории конденсированно­го состояния, и в частности, в решении проблемы теории фазо­вых переходов.

Конечно, общий язык может быть достигнут лишь в небольшом коллективе тщательно подобранных специалистов. О том, что нам удалось достигнуть этого, гово­рят многие примеры. Остановлюсь лишь на одном. Совместны­ми работами теоретиков и математиков ИТФ был достигнут значительный прогресс в квантовой теории поля и в теории сверхтекучести квантовой жидкости, которая состоит из атомов Не при сверхнизких температурах. В обоих случаях были эф­фективно использованы методы топологии. Этими успехами мы обязаны уже новому поколению теоретиков, выросших в стенах ИТФ. Появление этого нового поколения, так сказать, учени­ков учеников Ландау, или его научных «внуков», является зало­гом того, что дело, которому он себя посвятил, живет.

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Tags: Исаак Халатников, Лев Ландау, СССР, наука
Subscribe

Posts from This Journal “Исаак Халатников” Tag

promo philologist декабрь 1, 02:08 1
Buy for 100 tokens
Робин Гуд / Изд. подг. В.С. Сергеева. Пер. Н.С. Гумилева, С.Я. Маршака, Г.В. Иванова, Г.В. Адамовича и др. — М.: Наука; Ладомир, 2018. — 888 с. (Литературные памятники). Желающие приобрести это издание могут обратиться непосредственно в издательство. Контакты издательства:…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment