Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Categories:

Игорь Кваша: "Сталин не построил великую страну, а сломал ее. До сих пор расхлёбываем последствия"

Игорь Владимирович Кваша (1933-2012) — советский и российский актёр и режиссёр театра и кино, теле- и радиоведущий. Народный артист РСФСР (1978). Ниже размещен фрагмент из книги его мемуаров "Точка возврата" ("Новое литературное обозрение", 2007).



Личность Сталина, все, что с ним связано, меня интересовало с юности. Я и до сих пор стараюсь проникнуть в психологию этого чудовища, потому что человеком его назвать нельзя. На заре актерской юности я чуть было его не сыграл. Я уже упоминал о «Кремлевских курантах», где играл беспризорника, тырившего у Забелина-Ливанова деньги. Но вот что этому предшествовало. Спектакль уже готовился к выпуску, приближалась генеральная репетиция. Ставили спектакль Марья Иосифовна Кнебель и Павел Александрович Марков. Они были очень недовольны Лешей Головиным, который играл Сталина. Причем его взяли в спектакль из другого театра, из Театра Станиславского. Павел Александрович меня вызвал и говорит: «Знаешь, мы хотим заменить Головина в роли Сталина. Ты подготовь какие-то кусочки из роли, мы порепетируем и посмотрим. Если что-нибудь получится, то ты будешь играть Сталина». Через день назначили первую встречу, требовалось прийти с какими-то заготовками.

Мы с Олегом Ефремовым добыли пластинки с записями Сталина. Он сказал: «Вечерком соберемся и поговорим. Я об этом немножко думал. Я сам должен был его играть в Детском театре. Но потом спектакль не пошел. А об этом образе, об этой роли я думал». Мы сели вечером, выпили, запустили пластинки на патефоне и стали слушать. Нас поразила его речь. В художественных фильмах актеры, игравшие Сталина, облагораживали его акцент. А на пластинке акцент раза в два сильнее, чем в кино. Особенно когда он увлекается. Пластинки потрясли. Речь занимала пластинки полторы, а на оставшейся половине и еще на двух или трех были записаны аплодисменты и овации, перемежавшисся криками «Да здравствует товарищ Сталин!». Слушая все это, мы ржали как резаные. Уже в мозгах образ его и отношение к нему были измененными. Я не помню, в течение какого времени у меня менялось отношение к стране, власти, Сталину. Но довольно быстро менялось. У меня понимание развивалось на протяжении многих лет.

Когда умер Сталин, услышав об этом дома по радио, я плакал. Не мальчик, не юноша, а двадцатилетний студент-старшекурсник. Но как-то очень быстро пришло осознание другого, как будто что-то свалилось с плеч, как будто от чего-то освободился после этой смерти. Прихожу через день на назначенную репетицию «Кремлевских курантов». А там глухо. Репетиция вычеркнута. На следующий день прихожу, опять вычеркнута. Меня вызвал Марков. «Ты знаешь, к нам приехал человек из ЦК и сказал: то, что Сталин участвует в плане ГОЭЛРО, который обсуждается в "Кремлевских курантах", это историческая неправда. Потому что он в это время был в Царицыне. Сейчас Погодин, к сожалению для тебя, вычеркивает роль Сталина из "Кремлевских курантов".

Через некоторое время Павел Александрович опять вызвал меня в кабинет, «Ну, хорошо, дорогой мой, со Сталиным у нас не получилось, но я хочу, чтобы ты сыграл какую-то значительную роль. Скажи, в каком спектакле и какую роль ты хотел бы сыграть? Я постараюсь, чтобы тебя ввели в этот спектакль». А я в ответ... Это просто наглость была, мы делали свое дело в противовес МХАТУ, в полемике с ним, совсем мальчишки, сколько мне тогда исполнилось?! А я в ответ: "Павел Александрович, и мне играть в этом говне?!" Тут он на меня закричал: "Как ты смеешь при мне такое говорить? Это все-таки МХАТ, мальчишка! Как ты смеешь так разговаривать?!"

Такие у нас с ним сложились отношения. Довольно откровенные. Теплые. Они сохранились. Мы встречались на премьерах, когда он уже не работал в Художественном театре. Точный глазу него был. Он интересно разбирал спектакли. Я мог соглашаться или не соглашаться, но это всегда было интересно. Вот так мне впервые предложили роль Сталина, а я ее не сыграл. Хотя интерес к этому образу, к этой личности у меня проявлялся всю жизнь. И всю жизнь я собирал рассказы про Сталина, старался услышать достоверные истории от очевидцев, буквально вытягивал их из людей, общавшихся со Сталиным.

Были, к примеру, рассказы Арсения Головко. Адмирал дружил со Штейнами, они ходили друг к другу в гости. Однажды я и его уговорил вспомнить что-нибудь. И он рассказал о таком случае. Шло заседание Политбюро совместно с военными, решали, как быть с флотом: тогда отдельно существовало Министерство военно-морского флота. К примеру, Военно-воздушный флот входил в общевойсковое подчинение, а Военно-морской флот почему-то имел свою автономию. И были противники этого, предлагавшие влить флот в Министерство обороны. Сталин слушал. Причем когда он слушал, то опускал голову, а когда поднимал ее, все замолкали. Иногда на заседаниях никому не предоставлял слова. Ходил вдоль стола. И говорил: «У нас сегодня на повестке вопрос такой-то. Предлагается следующее решение: первое — то-то, второе — то-то. Есть возражения? Нет. Решено». Но если давал обсуждать, то сидел и слушал. На этот раз особенно старался Ворошилов, который относился к сторонникам объединения министерств.

Сталин слушал, слушал, вдруг поднял голову. Сразу воцарилась тишина. Он вперил тяжелый глаз в Ворошилова и сказал: «Если встать на точку зрения товарища Ворошилова, это будет на руку только нашим врагам». Поднялся и вышел. Ясно, что Ворошилов — германский или японский шпион, что с ним дело кончено, потому что работает на руку нашим врагам. А после заседания полагался фуршет. Его участники пошли выпивать, закусывать, Ворошилов же бегал от одной группы к другой, но никто с ним не общался, у всех жуткое состояние. Военачальники проработали с ним всю жизнь, а сейчас понимают: все кончено, поэтому отмалчиваются, оттесняют его от себя.

После фуршета, как принято, состоялся просмотр фильма. Входят в зал, на экране «Огни большого города» Чаплина. Все садятся, Сталина еще нет; идет фильм, но никто не смеется. Потом. появляется вождь, как всегда с трубкой, садится в свое кресло, смотрит кино, он обожал Чаплина и помногу раз смотрел его фильмы. Встал, утер слезу. Все тоже встали. Он пошел между рядами. Проходит мимо Ворошилова, утыкается головой в его плечо и говорит: «Старые мы стали, Клим. Беречь друг друга надо». И ушел. Сразу у всех прекрасное настроение. Ворошилов опять друг; и опять все нормально.

И второй рассказ. Умер заместитель министра Военно-морского флота. Заседание у Сталина. В то время министром был Кузнецов. И решают, кого назначить. Кузнецов рекомендует своего однокашника, я, к сожалению, не помню фамилию. Ну, предположим, Петров. Министр характеризует его: адмирал Петров, стаж такой-то, заслуги такие-то, воевал там-то. Сталин слушает, поднял голову, все замолчали. «Вы говорите, Петров?» Он встал, вышел из-за стола, долго соизмерял себя и стол, что-го выискивал на полу. «Мы его ругали, так вот он тут, на этом самом месте (Сталин нашел что искал) упал в обморок, как баба, какой он адмирал?!» И вопрос был решен. В моей личной коллекции накопилось немало мною собранных рассказов, но я их не записывал, часть помню, довольно много. Что-то забыл.

Раза три или четыре мне предлагали сыграть Сталина в кино. Я отказывался, потому что по сценариям Сталин представал в лучшем случае нейтральной фигурой, а в худшем — персонажем, поданным даже с некой симпатией. Это меня совершенно не устраивало. А тут возник сценарий о Горьком — четырехсерийный фильм «Под знаком Скорпиона». Поскольку Горький был всегда тесно связан со Сталиным, там возникла целая линия их взаимоотношений. Я впервые тогда попробовал его сыграть. Мне кажется, в том первом приближении к образу этого дьявола (человеком я его назвать не могу) что-то удалось выявить. Ведь многое зависит от материала, от ракурса взгляда. История Сталина и Горького, Горького и советской власти — долгая. Начавшаяся еще с Ленина. Горький благополучно и шикарно жил в эмиграции — на Капри, в Сорренто.

А Сталин, ради своих далеко просчитанных целей, очень хотел вернуть его обратно в Союз. Ему было важно, чтобы Горький своим авторитетом в мире и международным признанием поддержал и прикрыл его. Большевики Горького всегда подкармливали. А тут перестали. Горький понял, что ‘дальше так жить, как жил, он не сможет. А жить хорошо он любил. Он вынужден был вернуться. Его здесь обласкали по-царски. Встречали тысячными толпами, усаживали во все президиумы. Поселили в роскошном особняке, построенном Шехтелем и принадлежавшем Рябушинскому, пожаловали дачу-дворец в Крыму, его именем называли города, улицы, пароходы, самолеты. Я не знаю, то ли прикупили — ну не мог он не видеть, что творится вокруг, то ли окончательно сломили. Он подкинул очень много советской власти: лозунги типа «Если враг не сдается, его уничтожают» и «С кем вы, мастера культуры», «Кто не с нами, тот против нас». Сталин или Горький сказали, какая разница? Посыл и образ мыслей одинаковы.

Это же страшно, что он осенил своим именем террор в Соловках. Он побывал там и на Беломоро-Балтийском канале, восхитившись, как замечательно исправляются люди в процессе трудового воспитания. Но это же воспитавие на трупах построено. Ему показали новую «потемкинскую деревню», и он умилился, ее увидев. Известен эпизод, когда маленький мальчик в Соловках ‘сказал ему в лицо всю правду. Горький выслушал и уехал. А мальчишку потом убили. «А был ли мальчик?» Вот так бумерангом вернулась к Горькому знаменитая фраза из «Клима Самгина». Мне кажется, Горький многое видел и понимал, но был связан по рукам и ногам путами жесткой сталинской политики. Он выбрал положение живого классика, обласканного властью, а на все, что происходило вокруг, закрыл глаза.

Эти линии прослежены в фильме. Мне интересно было сыграть Сталина сначала ласкового с Горьким, широкого, интересующегося его мнением по всем вопросам. А потом возненавидевшего его. Сталин не верил Горькому, впрочем, как и всем другим тоже. К тому же существовала и личная обида: о Ленине Горький очерк написал, а о нем нет. Обид же Сталин не прошал. Это я и играл. В сценарии эта линия была четко прослежена, и я верю, что так было на самом деле. И наконец, одна из последних сцен, когда я ору на него. Я говорю ему обидные, беспощадные слова, грубо хватаю его за галстук. С этого момента я и согласился играть роль, потому что сцена приводила к чудовищному, страшному взрыву. Там есть одно местечко, когда Горький, задыхаясь и кашляя, ведь он страдал от туберкулеза, отвечает тоже криком, а Сталин пугается. Пугается и уходит.

Существует версия, что Горький умер не своей смертью. Она ничем не подтверждена документально. Неизвестно — так это или не так. Но над домом Горького нависала страшная аура. И Сталин сюда часто приходил, и Ягода, и Берия. Все палачи чувствовали себя своими в этом зловещем доме. Моя самая последняя сцена в этом фильме такая. Я прихожу к Горькому в больницу, Ягода мне что-то о нем говорит. Я спрашиваю: «Горький? Какой Горький? Он же умер». — «Как — умер? Когда?» — «Да вот сегодня», Я не помню точно текст, но смысл передаю точно. А он еще живой — такой маленький штришочек в этой роли. Я редко нравлюсь сам себе, особенно на экране. Это не только мне свойственно, многим актерам. О себе всегда лучше думаешь. Смотришь на экран: внешность твоя тебе не нравится, как играешь — не нравится. Редко когда сам себе скажешь: о, это ничего, это прилично. А когда я смотрел фильм о Сталине и Горьком, мне казалось, что роль Сталина играет другой человек. Я смотрел как бы со стороны. И мне понравилось.

Мне довелось совсем недавно еще раз сыграть в кино роль Сталина. В фильме Глеба Панфилова по роману Солженицына «В круге первом». Но это совсем особая статья. Мне нравятся фильмы Панфилова, я его высоко ценю как режиссера. Поэтому с удовольствием согласился идти к нему работать. И не разочаровался ни в чем. Он очень внимательный человек. Он с актерами ласков. Ему важна каждая мелочь в реквизите, костюме, я уже не говорю про решение сцен. Я благодарен ему за то, что он выбрал меня. Это маленькая роль, там негде развернуться. Во-первых, и в романе Сталин занимает немного места, а во-вторых, мне кажется, что у Солженицына, который писал этот роман давно, ненависть к Сталину и неприятие Сталина выявлялись столь остро, свежо и сильно, что это не дало ему возможности написать Сталина отвлеченно — как образ. Он написал Сталина как свое представление о нем. Это слишком публицистично написано, слишком плоско, резко, памфлетно. Мне понятно, почему это произошло у Александра Исаевича. Он не мог спокойно на эту тему говорить и писать. Он даже думать о нем, наверно, не мог спокойно.

Я упоминаю обо всем этом не в смысле претензий, а просто констатирую, как написан образ Сталина в романе. Конечно, это отразилось в сценарии и на нашей работе. Хотя мы старались сделать роль более человечной. И вот что еще случилось во время съемок. Мы предполагали снимать сцены со Сталиным на ближней даче, то есть в Москве. Все абсолютно обговорено, все разрешения получены, были назначены точные числа для съемок. Вдруг мне позвонили из группы, сказали, что смены в Кунцеве отменяются, скорее всего, их перенесут в павильон, где еще предстоит воссоздать кабинет Сталина. И туг произошла интересная вещь. Киношники нашли дачу Стали'на на Валдае. Оказалось, что там построили для Сталина точную копию его ближней дачи. За единственным исключением. Под Москвой потом надстроили второй этаж. А на Валдае — нет. Это довольно глухое место, и через лес к даче ведет узкая дорога. Сталин туда приехал, посмотрел, сказал: «Мышеловка», уехал и больше никогда там не появлялся.

Дача стояла в абсолютно нетронутом виде, потому что никто не знал — приедет он или не приедет. Светлана Аллилуева писала в своей книжке, что у отца имелось несколько дач, и на каждой из них каждый день готовился для него обед — а вдруг сегодня приедет?! Теперь валдайская дача находится, по-моему, в распоряжении президентского Управления делами. Там можно снять комнаты во флигелях и, кажется, даже в самой даче. Так мы оказались в доме-двойнике, я попал в точную архитектуру, точную планировку дачи Сталина. Это так интересно, так подлинно. Когда шили костюмы, из музея взяли настоящий китель Сталина. И делали дубликат по старым выкройкам, сохраняя цвет, фактуру ткани. Я мерял китель Сталина. Поразительно, он ниже меня ростом сантиметров на пять или семь, но мундир мне подошел, за исключением одной детали — у него оказались невероятно длинные рукава, они почти закрывали мои ладони. То есть руки у него достигали обезьяньего размера.

Если внимательно посмотреть хронику Сталина или фотографии, то увидишь, что всегда он снимается с полусогнутыми руками, причем с обеими. Одна рука у него была больная, это известно, но и другую он тоже держал полусогнутой, или запускал между пуговицами френча. Я понял: он очень следил за внешностью, за костюмом. Недавно я прочитал интервью с его парикмахером, кажется, из Абхазии. Он стриг и брил вождя, когда тот приезжал на южную дачу. Увидел, что у Сталина подбриты волосы, чтобы лоб казался больше, и, не спрашивая, подбривал лоб точно так же. Поэтому, когда я играю Сталина в кино или театре, мне приходится делать накладку. У меня не такой высокий лоб, но выше, чем у него. И если хочешь добиться внешнего сходства, то без накладки не обойтись. Линия лба меняет лицо.

Я в театре долго искал пьесу о Сталине. Предлагал написать Михаилу Шатрову, Эдварду Радзинскому. У Шатрова была занятная история — подлинная, вроде бы локальная, эпизод из жизни позднего Сталина. Но не написал — честно сказал, что не может, не пишется. Мы с ним долго обговаривали этот сюжет, но не сложилось. Не написал и Радзинский. А время шло и шло. Однажды мне позвонила наша бывшая актриса Катя Маркова, сказала, что играет в пьесе интересных грузинских авторов Петра Хотиновского и Инги Гаручава, они дали ей другую пьесу, только что написанную и нигде не осуществленную, попросили передать мне. Хотя они не видели фильма о Горьком и не знали, что я интересуюсь Сталиным, захотели, чтобы я прочел их ‘пьесу, где главным героем является Сталин.

Когда я прочел пьесу, я вдруг подумал, что, может быть, это и есть тот путь, который мне интересен. Конечно, о Сталине можно говорить по-разному. Можно пойти путем, который предлагал Шатров. То есть задумывалась почти документальная пьеса, построенная на действительном материале, на реальном анекдоте из жизни Сталина. Анекдоте в историческом смысле, в первоначальном значении этого понятия, а не в том, к каким мы привыкли, слушая и сочиняя юморные, а порой и очень злые байки из жизни вождей. Через историю, предложенную драматургом, можно было показать его фигуру, историю занятную и многозначную, хотя и абсолютно бытовую. Весьма типичную для характера Сталина. Там вместилось все — и его хорошее отношение к людям, и мгновенное изменение этого отношения, потому что малейшее подозрение перечеркивало все предыдущее. Не буду вдаваться в подробности, вдруг Шатров все же сподвигнется на написание пьесы.

А авторы «Ласточки» предложили иной подход — фантасмагорический. Совершенно не имеющий отношения к действительности, историчности, документальности. Условный, придуманный от начала до конца. Но, с другой стороны, он, может быть, давал более широкие возможности для осмысления его фигуры. Я не принадлежу к тем людям, которые позволяют себе рассуждать подобным образом: да, совершались преступления, да, лилась кровь, но все же была построена великая держава, выстоявшая в жестокой войне, и в этом заслуга Сталина. То есть победы перевешивают преступления. Это абсолютно сталинская точка зрения — цель оправдывает любые средства. Сталин же не построил великую страну, а сломал ее. Развитие России до Первой мировой войны и революции шло огромными, невиданными темпами. Конечно, в истории не существует сослагательного наклонения, но я понимаю: если бы большевики не прервали этот путь, то страна стала бы великой и процветающей гораздо быстрее, чем это произошло потом, и, конечно, без чудовищных жертв, без братоубийства, вынужденной эмиграции светлейших и честнейших умов. Мы до сих пор расхлебываем последствия сталинщины.

А война? Если бы он доверился донесениям разведки, точно называвшим дату гитлеровского нападения на нашу страну, не было бы страшных жертв в первые месяцы нашествия. А ссли бы он не уничтожил перед войной лучшие и обученные офицерские кадры, вплоть до самых высших военачальников? Не он выиграл войну, а победил в ней костьми, кровью, тыловым потом и голодом народ. Десятками миллионов жизней Сталин расплатился за то, чтобы удерживать бразды власти. Если все разбирать детально, то нет ему прощения ни в чем. Страна выжила вопреки ему, есть в ней некое чудо выживания в нечеловеческих условиях.

Как же играть этого злодея? Пьеса дала наводку на роль. Это его последняя ночь перед смертью. В жизни каждого человека, наверно, есть момент, когда он страшится своего ближайшего будущего и ошущает дыхание смерти. Когда он боится самой смерти и того, что будет после нее. Наверно, в большинстве из нас живет некое предчувствие смерти, некая загадка ее. Это есть в «Гамлете», это есть у Пушкина. В предсмертном бреду человек пытается что-то исправить в своей жизни, что-то добрать. Как говорится, хотел бы в рай, да грехи не пускают. Так и Сталин воображает себе то, чего не существует. Появляется женщина, которую он вроде бы любит. Да, ему хочется, как это сказано у Маяковского, «спрятать звон свой в мягкое, в женское». Но все равно его натура, его сущность не допускают этого. Все равно в какие-то моменты он проявляет жестокость и подозрительность.

Кроме лиричной линии в пьесе существует ии другая. Якобы замышляется заговор против Сталина. Ему шьют новую шинель (предыдущую он носил тридиать пять лет, еще со времен Царицына) и в пуговицы заряжают радиоактивный материал, чтобы он его убил. Якобы Сталин разоблачает этот заговор и обращает его против своих соратников. И вся его нелюбовь и подозрительность ко всем окружающим там показаны. На этом фоне все разворачивается, что позволяет показать разные грани его характера. Требовался режиссер, и мы нашли его — Владимира Агеева. Мы посмотрели его спектакли, и они нам понравились. К сожалению, у него, как у многих молодых режиссеров, существует страсть к переделке пьссы. Это называется теперь авторским прочтением спектакля. Впрочем, мы тоже увлекались этим в молодые годы. Мне кажется, некоторыми перестановками он если не разрушил, то нарушил выстроенную линию авторов. Но тем не менее этот спектакль для меня важен, и мне его играть интересно, хотя я вижу и недостатки постановки.

Когда я сыграл генеральную и премьеру, то почувствовал, что сыграл слишком мягко, желая показать этот образ неодномерно. Я потом персосмыслил то, что делал. Стал играть жестче, выявляя с самого начала, даже в лирических кусках, его сущность, его жестокость, особенно проявившуюся в последние годы. Как я ее понимаю и как я его понимаю. Конечно, играть его очень непросто. Даже физически. Хотя в пьесе немало персонажей, фактически это моноспектакль. Потому что все идет через его предсмертный бред. Я меняю рубашки — они становятся через несколько минут мокрыми. А после спектакля я как выжатый лимон. Мне требуется время, чтобы отойти от напряжения и от него, поскольку мне кажется, что какое-то погружение в его сущность мне удалось. Спектакль кончается смертью Сталина. Эта мартовская ночь для него последняя. Авторы выдвигают гипотезу, что именно от ярости, от желания все уничтожить вокруг себя его настигает смертельный удар. Его собственная натура его убивает.

Надо сказать, что, во-первых, авторы чудные люди, а во-вторых, у них замечательная фантазия. Пьеса первоначально называлась «Шинель Сталина», но поскольку у нас на малой сцене — «Другой сцене», как она у нас называется, чуть раньше Валерий Фокин с Мариной Нееловой осуществили гоголевскую «Шинель», то название пришлось изменить. Когда-то Достоевский сказал, ‘что все мы вышли из гоголевской шинели. Увы, российская история подавления человеческого в человеке на этом не закончилась, а развилась в новом направлении, родив еще более страшный символ в виде сталинской шинели. Для авторов шинель — важнейший даже не элемент, а образ спектакля. То, как ее делают, подбирая особые нитки для суровой ткани, пропитывая застарелым потом, — отдельная песня. Стараются угодить, и это тоже выявляет характер Сталина.

Существует миф о скромности Сталина, его аскетичности в быту. Что за чушь — весь мир был у его ног. И дрожал от одного его нахмуренного взгляда. Его бессонницу разделяла вся чиновничья советская рать. Да, не роскошествовал, но любил попировать, шутовски спаивая соратников и ернически издеваясь над ними. Чтобы построить дачу на озере Рица, воинские специальные части пробивали дорогу в каменистом ущелье. Потом завозили туда землю, экзотические растения. И таких дач была не одна, а множество. 15 или 17 — не знаю точно. В этом сталинская скромность почему-то не проявлялась.

Мне хотелось показать его иезуитскую жестокость, изощренное коварство, лживость, рядящуюся под искренность. Считается, что дурного человека сыграть проще и легче, чем хорошего. Но себя-то Сталин считал гением, муд‘рейшим из мудрейших. Прорваться через эту сталинскую самооценку, поймать его на противоречиях характера, докопаться до сущности — вот в чем я видел свою главную актерскую и человеческую сверхзадачу. Так возник на «Другой сцене» «Современника» спектакль «Полет черной ласточки».

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Tags: Валдай, Глеб Панфилов, Игорь Кваша, Максим Горький, Олег Ефремов, Солженицын, Сталин, кино, народные артисты, театр
Subscribe

Posts from This Journal “Сталин” Tag

promo philologist october 15, 15:20 14
Buy for 100 tokens
Дорогие друзья! Меня номинировали на профессиональную гуманитарную и книгоиздательскую премию "Книжный червь". На сайте издательства "Вита Нова" сейчас открыто онлайн-голосование на приз читательских симпатий премии. Если вы хотите, то можете меня там поддержать:…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 8 comments