Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Categories:

Валерия Новодворская: "Эдуард Багрицкий - романтик с большой дороги"

Валерия Ильинична Новодворская (1950-2014) — советский диссидент и правозащитник; российский либеральный политический деятель и публицист, основательница праволиберальных партий «Демократический союз» (председатель Центрального координационного совета) и «Западный выбор». Здесь текст приводится по изданию: Новодворская В.И. Избранное: в 3 т. Т. 3. - М.: Захаров, 2015.



РОМАНТИК С БОЛЬШОЙ ДОРОГИ

Эдуард Багрицкий рисковал не попасть в Храм, а оказаться в нашем «садике отверженных» в пределах церковной ограды. Он слишком уж влип (если не сказать, вмазался) в Революцию (то есть в мясорубку, в Бойню, в Смуту) и в Гражданскую войну. Но с поэта какой же спрос? С поэта взятки гладки. Это еще воспитанный и старорежимный Блок доказал (во-первых, своими «Двенадцатью», а во-вторых, стихотворением «Поэты»). Эти блоковские слова действительны на весь поэтический российский эскадрон «поэтов и гусар летучих», на всех безумцев и пророков, мудрецов и детей, не умеющих ценить жизнь и не понимающих, что такое смерть: ни своя, ни чужая. «Ты будешь доволен собой и женой, своей конституцией куцей, а вот у поэта — всемирный запой, и мало ему конституций!»

А великолепные, чеканные, пропитанные морем и солнцем Одессы, пахнущие рыбой, горилкой, вином, раками, осенними листьями и осенними плодами стихи Багрицкого обеспечили ему место рядом с поэтами Серебряного века на цветных сказочных витражах нашего Храма. Настоящее искусство неподсудно, а поэты обходятся без этики, одной эстетикой. Багрицкий писал стихии. То, что делал Лавренев в прозе, он сделал в стихах, и еще лучше. Он пишет о войне — и хочется бежать, стрелять, рубить кого-нибудь шашкой. Он переводит стихи о разбойниках — и хочется идти с кистенем на большую дорогу.

Платон предлагал изгнать поэтов из своего государства. Теперь вы поняли почему. Страшная сила поэзии разрушительна и непреодолима. Безбашенные поэты могут запросто снести крышу с любого общества, с любой страны. Доля русской поэзии в катастрофе 1917 года очень велика. А жертвы этой поэзии всё равно поставят томики Разрушителей на свою книжную полку. А то и станут декламировать их стихи в камерах смертников и на нарах концлагерей. Красота не только спасет мир. Она же его и погубит.

Блудный сын

Эдуард Георгиевич Дзюбин (он же Багрицкий по псевдониму) родился 3 ноября 1895 года в веселой, разгульной Одессе, городе поэтов, сатириков, писателей и рыбаков. Родился он в торговой еврейской семье, небогатой, но с сильным купеческим уклоном и очень религиозной. Менее подходящей среды для космополита и вольнодумца Эдика нельзя было и представить. Родители Мандельштама были все-таки намного образованнее и отдали сына в престижное Тенишевское училище (почти наследник Царскосельского лицея). А здесь всё было куда прозаичнее. Родители мечтали сделать из сына коммивояжера, приказчика или страхового агента. Определили его в ремесленное училище — он оттуда сбежал к морю. Перевели в реальное (можно сказать, колледж с физматуклоном) — он опять сбегал к морю. Закончил землемерные курсы — и опять-таки больше времени проводил у моря.

Он никогда не работал по специальности, да и вообще с 1915 года начал писать стихи и печататься в альманахах Одессы. «Одесская банда» — это были они, три мушкетера: Юрий Олеша, Валентин Катаев, Эдуард Багрицкий. И жуткий — то ли д’Артаньян, то ли Воланд (говорят, Булгаков писал сатану с него) — Владимир Нарбут, демонический поэт, писавший очень плохие стихи, но бритый наголо, с отрубленной в боях кистью руки и колченогий, герой войны, приговоренный белыми к смертной казни, жуткий декламатор, мистификатор, мистик (а акмеистом он стал в пику времени под началом Гумилева; Гумилев писал гениальные стихи без всяких «измов», а в акмеисты к нему записывались интересные и агрессивные чудаки, и были они всем хороши, да стихи писать не умели).

Но зря наш Эдди пытался стать то ли командиром, то ли карбонарием, то ли революционером, то ли контрабандистом. С девяти лет его одолевала тяжелая астма, и приходилось сидеть в четырех стенах и дышать астматолом. Даже плавать ему было нельзя. С родителями он не сошелся, а еврейскую общину просто возненавидел. Он ушел из дома, и если в 1918—1923 годах и вспоминал о матери, то только в контексте наследства: беличью ротонду, серебряные ложки и подсвечники и медный тазик она заперла в сундук, а ключ повесила себе на шею. Эдуард надеялся «после смерти старухи» всё это продать и чего-нибудь поесть, потому что есть было нечего, и голодные мушкетеры, неизменно снимавшие головные уборы перед домом Пушкина, шли на всякие авантюры, чтобы достать хоть немного еды.

Из дома Багрицкий ушел по идейным соображениям. «Над колыбелью ржавые евреи косых бород скрестили лезвия». О детстве, о милых иудейских религиозных обрядах, таких древних, таких мудрых, таких красочных, у этого бунтаря остались наихудшие воспоминания, и о Библии тоже. Итак, детство: «Его опресноками иссушали. Его свечой пытались обмануть. К нему в упор придвинули скрижали — врата, которые не распахнуть... Родители? Но, в сумраке старея, горбаты, узловаты и дики, в меня кидают ржавые евреи обросшие щетиной кулаки». Это Багрицкий, атеист и изгой, напишет в 1930 году, в стихотворении «Происхождение». И все-таки он ощущает себя евреем, но только Моисеем, уводящим свой народ из Египта и напоследок угощающим всех нереволюционеров казнями египетскими. Его народ — не евреи, а новые люди, поэты революции, бродяги, флибустьеры и авантюристы. Всё разрушить до основанья, разметать по ветру и идти вброд через Черное море (то есть Красное, море Крови) искать Землю Обетованную.

«Меня учили: крыша — это крыша. Груб табурет. Убит подошвой пол, ты должен видеть, понимать и слышать, на мир облокотиться, как на стол. А древоточца часовая точность уже долбит подпорок бытие. ...Ну как, скажи, поверит в эту прочность еврейское неверие мое?» Да, это точно. Мандельштам тоже не поверил. Но его-то обмануть было нельзя, и он понял, что такое советская действительность, в конце 20-х (да и в 1918-м, когда выхватывал из рук у Блюмкина расстрельный список). Он был слишком умен, чтобы обольщаться романтикой. А для поэтов-безумцев типа Багрицкого любая тихая гавань (вроде Российской империи) — Египет, и даже безобидный Николай II мог показаться фараоном. Но Бог видит правду, и после того, как пророки-самозванцы уничтожили свой Египет и пошли искать без его мандата, без скрижателей, но по своему хотению Землю Обетованную, он утопил всех переселенцев в крови и продлил их казнь до седьмого колена, и через девяносто лет лет мы еще несем на себе клеймо этого проклятия, которое навлекли на нас наши «проклятые поэты» типа Маяковского и Багрицкого. Родителям Маяковского не повезло: блудный сын вернулся и даже умял упитанного тельца. А Эдуард не пришел домой, да и тельцы в Гражданскую решительно перевелись.

Бездельник Эдуард

Это его так обозвал закадычный дружок Валентин Катаев. В 1918 году наш чахлый, но пламенный поэт «ушел на фронт». То есть записался в Красную армию, и его определили в политотдел: писать агитационные стихи. Там его, конечно, кормили. Но все его поэмы в стихах о тачанках, пулеметах, кавалерийских атаках и амплуа военспеца — чистый поэтический вымысел, одна мечта (к счастью, неосуществленная). На руках поэта не было крови, одни чернила. А вот после войны он трудоустраивается в знаменитое ЮгРОСТА (Южное бюро Украинского отделения Российского телеграфного агентства). Явившись в редакцию, он изрекает: «Короста — болезнь накожная, а югроста — настенная». Это, кстати, точно, но редакция выпала в осадок. Дальше он лично пишет красками на агитационном плакате: «Буржуазия ласкала пролетария всегда, миловала, целовала, на деревьях ве-ша-ла». Тоже, кстати, точно подмечено, но через неделю от такой работы начальство зарыдало и, выдав поэту зарплату за месяц вперед, вытолкало его взашей.

Как пишет лучший (и самый злоязычный) биограф и летописец тех времен Катаев, за месяц поэт перепробовал уйму профессий, но отовсюду его выгнали, потому что он ни на какую работу не годился. «Он умел лишь писать великолепные стихи, но они как раз никому не были нужны», — опять-таки язвит Катаев. Какие же способы выживания придумал поэт? Он обольстил подавальщицу в коммунальной столовой, чтобы получить лишнюю порцию каши. Он проник в контрреволюционное подполье и две недели тянул деньги с пылкого и неумного капитана, обещая взорвать миноносец большевиков. Это могло быть и легендами, но поэт выжил, так что что-то такое было. Ведь в одесской газете «Моряк» ему платили табаком, соленой хамсой и ячневой крупой. Но самый ловкий «финт ушами» поэт выкинул, когда женился на Лидочке Суок.

Три сестры

Три приятеля женились на трех сестрах. В семье австрийского эмигранта Густава Суок (узнаете имя любимой героини Юрия Олеши?) подрастали три барышни. Их «кадрили» три мушкетера (кроме Валентина Катаева) плюс Нарбут — д’Артаньян/Воланд. Старшую, степенную, серьезную и деловую Лиду, выбрал Эдуард, и хорошо сделал. Средняя, нежная Ольга, стала в конце концов женой Олеши, и он писал с нее девочку-гимнастку, сестру наследника Тутти — Суок. А младшая, Сима, была бойкой красавицей со склонностью к авантюрам. Три голодных мушкетера сдали ее в аренду, вплоть до женитьбы, бухгалтеру Маку, у которого было много продовольственных талонов и который кормил всю компанию несколько недель, а потом закатил неслыханный свадебный пир. Симочка с удовольствием ушла к богатому бухгалтеру, хотя ее любил Ю.Олеша.

Но грозный Катаев в турецкой феске (выданной по ордеру) увел ее от Мака. Уходя, Сима не забыла прихватить сверток продуктов и сверток подаренных бухгалтером вещей... Но от Катаева ее увел жуткий Нарбут, угрожая самоубийством. А Лидочка спасла Эдуарда. Из своей юбки сшила ему штаны, из своего пальто — куртку, променяла все вещи на продукты (он заставил ее бросить службу, а служба была выгодной и около еды), покупала ему любимых птиц на рынке (Багрицкий был помешан на птицах и рыбах, его и прозвали Птицеловом). Она родила ему сына Всеволода, которого чуть не украли на чердаке, жилище Багрицких, где он лежал в ящике вместо колыбели. Решили, что дитя брошено, и унесли. (Потом вернули с шикарным детским приданым, которое загнали на рынке.) В 1925 году верный Катаев выписал Багрицкого в Москву, где он сразу стал знаменит. Устроившись в страшной развалюхе в Кунцеве, Багрицкий купил шикарное пальто и телеграфировал жене: «Собирай барахло хапай Севку катись в Москву». Еле приняли: Багрицкий уверял, что в Одессе иначе не поймут.

Возмездие

В Москве поэт быстро пошел в гору. Вступил в группу «Перевал», потом в РАПП, уже в 1930 году. Воспитывал своего Севку: в 12 лет мальчик уже умел стрелять, ходить босиком на лыжах, переплывал Москву-реку. Хотел сделать из него «бойца Революции». В 1930 году ему даже дали квартиру из двух приличных комнат в писательском доме. Поэзия была Багрицкому анестезией. Он так и не успел понять, что происходит вокруг. А писал он незаурядные вещи с 1915 года. Вот его «Осень» тех лет. «И Осень пьяная бредет из темных чащ, натянут черный лук холодными руками, и в Лето целится и пляшет над лугами, на смуглое плечо накинув желтый плащ. И поздняя заря на алтарях лесов сжигает темный нард и брызжет алой кровью, и к дерну летнему, к сырому изголовью летит холодный шум спадающих плодов».

Вечный инсургент, Багрицкий любил и чужие революции. Он подарил итальянцам в 1923 году «Памятник Гарибальди». «От Сицилии до Милана Гарибальди прошел — и встал телом бронзового истукана на обтесанный пьедестал... А кругом горизонт огромен... И, куда долетает взгляд, острой грудой каменоломен Альпы яростные лежат... Над Миланом на пьедестале страшный всадник и страшный конь; пальцы грозно узду зажали, и у пристальных глаз ладонь; с окровавленного гранита в путь! На север! В снега и мрак! Крепче конское бей копыто, отчеканивая шаг...» Любимые герои Багрицкого, его нравственные ориентиры — это Тиль Уленшпигель и Ламме Гудзак. Ему так хотелось спеть песню жаворонка и в ответ услышать песню петуха! Он так и не понял до самой смерти, что работает на испанскую инквизицию, то есть на ВЧК, что его Дзержинский и есть герцог Альба... Впрочем, попытка воспеть Ленина была неудачной: вождь оказался несовместим с истинной поэзией мятежника и протестанта.

Самые страшные слова он сказал в «ТВС», солидаризуясь с уже мертвым Дзержинским, в 1929 году: «А век поджидает на мостовой, сосредоточен, как часовой. Иди — и не бойся с ним рядом встать. Твое одиночество веку под стать. Оглянешься — а вокруг враги; руки протянешь — и нет друзей; но если он скажет: “Солги”, — солги. Но если он скажет: “Убей”, — убей». Лгать поэт не научился и, слава богу, никого не убил. Даже на охоте из-за астмы промахивался. Но Смерть ходила за поэтом по пятам с детства. Она была его заветной суженой, нареченной. Он любил ее. Он хотел умереть в бою и не от астмы, «на соломе». В нем играла и пенилась скандинавская традиция. «Возникай содружество ворона с бойцом, — укрепляйся, мужество, сталью и свинцом. Чтоб земля суровая кровью истекла, чтобы юность новая из костей взошла». Ради этого, отвергая крестильный крестик, должна была умереть пионерка Валя.

Багрицкий не только с иудаизмом воевал, но и с христианством. Пионеры должны умирать. Это красиво. Это круто. «Нас водила молодость в сабельный поход, нас бросала молодость на кронштадтский лед». Победа или смерть, Родина или смерть — так вопрос для Багрицкого не стоял. Конечно смерть! «Так бей же по жилам, кидайся в края, бездомная молодость, ярость моя! Чтоб звездами сыпалась кровь человечья, чтоб выстрелом рваться вселенной навстречу, чтоб волн запевал оголтелый народ, чтоб злобная песня коверкала рот». Он хотел быть и контрабандистом, и пограничником. Он воспел Махно, Котовского, комиссара Когана, беглого продотрядовца Опанаса. Шла волна. «Украина! Мать родная! Молодое жито! Шли мы раньше в запорожцы, а теперь — в бандиты!»

Он хотел быть шотландским сепаратистом, английским разбойником, американским пионером. Он не видел мир, не успел, не смог. Но он его познал и блестяще запечатлел. Однако Бездна не прощает неосторожных «ау!». И Бездна услышала его. Сам поэт ушел вовремя, счастливым, небитым (критиковать за вольности, за партизанщину и прочее его «Думу про Опанаса» стали только в 1949 году). Астма обострилась, одолела пневмония, и Багрицкий ушел в феврале 1934 года. Его хоронили красиво, как он хотел: кавалерийский эскадрон, сабли наголо. Лавина обрушилась на его близких. В 1937 году забрали Владимира Нарбута (из лагерей он не вернулся). Лидия, вдова Багрицкого, пошла в НКВД заступиться за зятя. Она вышла оттуда через 17 лет, в 1956 году. А Всеволод, начинающий поэт, enfant terrible, хулиган и оригинал, ушел на фронт в 1941 году военным корреспондентом. Его убили уже в 1942-м, он не прожил и 20 лет. Мать сначала не могла его проводить, потом похоронить. Как тесен мир!

Невестой Всеволода была Люся Боннер. У нее тоже всех арестовали. После смерти Всеволода Люся пошла на фронт. Она станет женой Андрея Дмитриевича Сахарова и яростным антисоветизмом искупит безоглядную веру Всеволода и Эдуарда. В могилу Багрицкого на Новодевичьем попросились потом Олеша и Шкловский. Как будто искали защиты. А его юный друг Николай Дементьев, с которым вместе он хотел умереть в атаке с сумкой, полной стихов Тихонова, Сельвинского и Пастернака, покончил с собой в 1935 году. Он отказался быть осведомителем НКВД, и молодого поэта затравили. Шторм смыл всё, кроме стихов. Их выкинуло на берег, отшлифованных морем, играющих алмазными гранями. И мы собираем их на берегу, эти жемчужины поэзии. Вызревшие в раковине Катастрофы.

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Tags: Катаев, Новодворская, Эдуард Багрицкий, литература, поэзия
Subscribe

Posts from This Journal “Эдуард Багрицкий” Tag

promo philologist october 15, 15:20 14
Buy for 100 tokens
Дорогие друзья! Меня номинировали на профессиональную гуманитарную и книгоиздательскую премию "Книжный червь". На сайте издательства "Вита Нова" сейчас открыто онлайн-голосование на приз читательских симпатий премии. Если вы хотите, то можете меня там поддержать:…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments