Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Category:

Алексей Балабанов: "Надо работать - все остальное вообще не имеет смысла и не дает удовольствия"

Беседа писателя и журналиста Дмитрия Быкова с режиссером Алексеем Балабановым (1959-2013), 2010 год. Текст приводится по изданию: Быков Д.Л. И все-все-все: сб. интервью. Вып. 3 / Дмитрий Быков. — М.: ПРОЗАиК, 2011. - 336 с.

Дмитрий Быков: После премьеры балабановского «Кочегара» среди коллег воцарилось непривычное благолепие. Все хвалят минимализм, красивые проходы под музыку и выдающуюся игру Михаила Скрябина — якутского короля Лира. Говорят даже, что Балабанов подобрел, что в новом его фильме сравнительно мало жестокости и много любви к маленькому человеку. Насчет «подобрел», может, и правда. Во всяком случае, кинокомпании СТВ, с которой Балабанов работает последние полтора десятилетия в тесном сотрудничестве с личным другом, режиссером и продюсером Сергеем Сельяновым, удалось его уговорить на несколько интервью в день московской премьеры.



Он сидел на втором этаже «Кодака-киномира», в буфете, за одним столом с Сельяновым, чьи реплики вы тут тоже прочтете. На интервью с ним всегда идут с тем же страхом и любопытством, что и на его премьеры, потому что никогда не знаешь, очень ли будет страшно или просто пошлют подальше. Но Балабанов с годами заставил себя терпеть прессу, а может, в самом деле незаметно смягчился к человечеству, — так что ответы его уже не состоят из знаменитых «Да», «Нет», «Не знаю», «Не понял вопроса» и «Вам видней».

— Для начала поздравляю вас с замечательной картиной.

— Спасибо.

— Вот тут все говорят о минимализме: это прием или просто денег нет?

— Про деньги — к Сельянову, а в общем, то и другое, конечно. Это такое приспособление к обстоятельствам, потому что кино-то надо снимать. И это такой язык, потому что таким я еще не пользовался, а повторяться неинтересно.

— Где снимали?

— Большей частью в Выборге.

— Насколько я понимаю, главная ваша тема — это противостояние насилию: что с ним делать, когда у него все козыри? И вот здесь у вас маленький человек взбунтовался. Это не дает нам шансов на скорые перемены?

— Политические в смысле?

— Хотя бы. И не только.

— А про это не мне судить. Я показал, вы толкуйте. Я вообще не очень понимаю, когда говорят, что моя тема — насилие. Тема всего кино — насилие, потому что зритель любит, когда в персонажа всаживают пятьдесят пуль, после чего он закуривает и идет мстить. Так в жизни не бывает, и зрителю интересно. Никакого специального и личного интереса к насилию у меня нет — оно сюжетная необходимость, не более того. А насчет перемен... С чего бы и чему бы меняться?

— Маленький человек взбунтуется.

— А с чего ему бунтовать, пока у него дочь не убили? Вы думаете, ему плохо? Это вам, может быть, было бы плохо, если бы вам болванкой прилетело в Афганистане по голове. А ему неплохо. Он работает кочегаром, сжигает плохих, как ему кажется, людей и печатает рассказ одним пальцем на машинке. Он счастливый человек.

— Но потом-то у него дочь убили. Почему, кстати? Неужели только из-за братка?

— Только. Ее заказала из ревности дочка местного пахана, а тот, особо не разбираясь, просто выполнил заказ дочки.

— И тогда маленький человек мстит. И про это же у вас «Груз 200» — там же Антонина приходит и убивает маньяка в конце концов...

— Ну убивает, да. Или не убивает. Это вопрос отдельный — вот она настолько сильно любила мужа своего, которого этот маньяк посадил, что пришла и убила. Или кочегар, он свою дочь любил очень сильно, он тоже пошел и убил. А иногда нет у человека силы мстить, и тогда он не бунтует, так было в фильме «Про уродов и людей». Но таких, как Антонина, я реально видел. Ходят такие бабы по Сибири, по Северу, они с ружьем, им человека убить — как медведя. Еще человека, может, и проще. Но все по определению не могут быть такими, это люди довольно специальные, я их видел главным образом в бесконечных разъездах по Сибири, когда пять лет в начале восьмидесятых работал ассистентом оператора. Вот там я насмотрелся. Насмотрелся, кстати, почти всего, что попало потом в «Груз 200», который действительно основан на реальных событиях, я не просто так в титрах это написал.

— Для меня-то это фильм не столько про маньяка, а про мечтателя Алексея, который хочет Город солнца построить...

— Хорошо, если так.

— И этот — «основан на реальных событиях»?

— А это просто мой приятель Саша, мечтавший именно о таком Городе солнца, всякий раз об этом говоривший по пьяному делу. Не знаю, что у него получилось. Думаю, что ничего, потому что если Кампанелла не построил — с чего бы у Сашки это вышло в восьмидесятом году? Но вполне допускаю, что где-то в тайге он и построил нечто подобное, потому что в России в глухих местах и не такое случается. Вот сделать бы документальный фильм о нем — но кому сейчас это надо?

— Вы не планируете вернуться ненадолго к документальному кино? «Егор и Настя» замечательная была картина...

— Да без меня есть сейчас кому снимать документальное кино. Там, кстати, отличные картины появляются. Я если и снял бы что-то, то, наверное, историческое и познавательное, с хроникой. Я и смотреть это люблю, и хорошо знаю хроникальный материал, где что лежит. У меня в архивах — в Красногорском фильмохранилище, например, — знакомств много, еще с тех времен, ассистентских. Вот такое я бы сделал, если бы нашлась тема интересная.

— В «Кочегаре» много огня, он там постоянным таким лейтмотивом — в топке, в камине, на улице просто... Это потому, что вся жизнь — одна большая топка?

— Слушайте, вот меня предыдущий интервьюер чуть до инфаркта не довел: что вы хотите сказать тем и тем? Я не хочу сказать, я хочу показать. Герой убивает лыжной палкой не потому, что у палки есть символический смысл, а потому, что она острая, ею можно человека проткнуть. А огонь я показываю потому, что есть две стихии, на которые можно смотреть бесконечно, — огонь и вода. Это по картинке красиво.

— Правильно я понимаю, что режиссеру вообще важней быть художником, чем рассказчиком? Чтобы именно по картинке красиво?

— Ему желательно понимать в картинках, да, но больше всего я уважаю режиссеров, которые сами пишут сценарии. Для меня это основа профессии. И лучшие режиссеры, как опыт показывает, — это сочинители собственных историй. Во-первых, потому что тогда ты картину ясно видишь в голове с самого начала, а во-вторых, потому что можешь довести сценарий по ходу действия, обойти трудности какие-то, вписать то, что придумалось и понравилось... Фильм же от замысла отличается очень сильно. И я, может, самый жесткий критик своих фильмов вообще, никакому кинообозревателю так не снилось меня ругать, как я сам себя ругаю. Потому что я знаю, что там было на самом деле, что придумано... Вот из относительно молодых мне, кстати, сегодня нравится Волошин, потому что у него воображение превосходное, и он пробует все время разное, и сам выдумывает свои истории — очень неплохие, кстати. Сейчас моя жена Надя у него на картине работает, и ей очень нравится.

— Вам и «Олимпус инферно» нравится у него?

— Там совершенно небывалый Кавказ, до него так не показывали эти места.

— А какая картина у вас сильней всего менялась в процессе?

— «Мне не больно», наверное. Там Рената Литвинова много придумывала. Она очень умная вообще. Я знал ее еще до того, как Муратова начала ее снимать, с незапамятных времен практически. Потом уже она стала сниматься в «Увлеченьях» и других картинах у нее, и получился образ, который ее несколько раздражал, она хотела от него отойти. Рассказывала, кстати, все время, что Муратова хочет ее в кадре раздеть. Очень сопротивлялась. Но я Муратову понимаю — тело у Литвиновой исключительной красоты.

— К вопросу о красивом теле: откуда вы взяли девушку в «Кочегаре»?

— Это Аида Тумутова. Она не актриса, фотомодель. Странно ведет себя: снимается для «Спид-инфо», там монтаж сделан, где я ее обнимаю — к моей голове приделано туловище педераста какого-то...

— Ну, это же реклама фильму...

— Ничего подобного. Это антиреклама фильму, а главное — я не обнимал ее сроду, не люблю.

— Правда ли, что Миронов отказался от «Груза»?

— Он отказался под странным предлогом — сказал, что больше не планирует играть отрицательных ролей. И Маковецкий отказался. Их дело. Больше не позову их, и все.

— А с Михалковым вам как работалось — в «Жмурках», скажем?

— А «Жмурки» же комедия, чего никто тогда не понимал. Всем почему-то примерещилась чернуха, это сейчас его дома держат, с гостями смотрят и хохочут. Михалков же с самого начала играл комедию, он отличный характерный актер, кое-что сам придумал — реплики какие-то с сыном, финальную сцену, кстати, где он охранник...

— А «Карачун тебе, Церетели»?

— Нет, это мое, в сценарии было. Но вообще он замечательный, понимающий и пластичный актер.

— Касательно «Жмурок»: Алексей Панин рассказывал, что он предлагал лицом сыграть всю сцену с удалением пули, а вы настояли, чтобы была эта натуралистическая сцена с разрезанием живота...

— Алексей Панин? Предлагал? Лицом? Он сериальный актер, взят за типажность, потому что хорошо сочетался с Дюжевым. У меня принцип такой — я стараюсь актеров подбирать по типажам, по маскам, чтобы зритель легче все про них понимал и сразу запоминал. Дюжева я заметил в «Бригаде», которая вообще хороший фильм, не сериальный, принципиально снятый на пленку, хорошо придуманный и сыгранный. И вот на его брутальном фоне нужен был другой бандит, истеричней и слабей. А никаких предложений по ходу съемок Панин не делал, и эта сцена не могла быть другой — там очень яркий врач придуман, и потому нужна была операция в кадре, с таким именно наркозом в виде стакана водки.

— Я еще «Морфий» очень люблю, потому что врач там действительно такой, как у Булгакова.

— А какой он у Булгакова?

— Чувствует, что не может никого вылечить, и потому заболевает сам.

— Да нет, он заболевает наркоманией ровно от того, что он наркоман. Тоже без всякого подтекста. Хотя если вы так его видите — мне же лучше. Но колется он ровно потому, почему мой четырнадцатилетний сын нюхает в школьном сортире какую-то дрянь, наркотический табак, не запрещенный у нас. Неделю назад разбирались. Я понятия не имею, почему он это делает, и так же не могу объяснить, почему я в его годы в школьном же сортире пил портвейн.

— А сейчас пьете?

— Портвейн? Со школы не пробовал.

— Когда вас называют радикальным режиссером, вы соглашаетесь или возражаете?

— Я разный режиссер, стараюсь по крайней мере. Я стараюсь делать хорошее кино, чтобы его интересно было смотреть. «Счастливые дни» — радикальный фильм, нет? Только в той степени, в какой радикален Беккет, у которого было вот такое представление о человеческом существовании.

— Из всех ваших непоставленных сценариев мне больше всего нравится «Американец»...

— Мне тоже.

— Вы не планируете вернуться к нему?

— С нуля переснимать — нет. Мне всегда проще написать заново, чем переписать, — так и со сценариями, и с фильмами. А там отснят уже был порядочный кусок, девять съемочных дней. В том числе в Штатах. А в Норильске Майкл Бин запил, запил конкретно — наливал водку в бутылку из-под «аквы минерале», немаленькую, и в машине прикладывался. Поначалу это было почти незаметно, через два часа он уже просто не попадал в кадр.

— Это Россия на него так подействовала?

— Это у него было с ранней юности. Он конкретно так бухал, до трех литров крепких напитков в день, плюс наркомания. Но тогда об этом не знал никто. И я остановил картину, потому что так снимать было нельзя.

— Давно хочу спросить — вот у вас был «Брат», все говорили, что это новый герой, и вы соглашались. Где он теперь?

— Ну... Где теперь Сергей Бодров, вы знаете. Это был близкий мне человек. Очень умный, очень открытый. И я бы снимал его еще, конечно.

— Но я не про Бодрова, а про Багрова.

— А где Багров, я не знаю, не то снял бы «Брата-3». И я не исключаю, что сниму его — когда Багров опять где-то проявится. Но сейчас его нет, он прилетел тогда из Америки и куда-то делся. И я Бодрова снял в другой совершенно роли — капитана в «Войне». Потому что пришел другой герой, как этот капитан или как Чадов там... Я и сейчас думаю, что это у Чадова лучшая роль.

— А когда там Путин на стене у военкома, в виде портрета, в зале всегда был хохот и аплодисменты. Вы рассчитывали на этот эффект?

— Нет. Ну он просто там висит у них у всех, опять же без всякого второго смысла...

— Что вам нравится из советской классики?

— Много, разное. Тарковский был очень хороший режиссер. «Баллада о солдате». «Дело было в Пенькове» — там Тихонов изумительный. Лучшая роль его, по-моему.

— А Муратова?

— Я последнюю картину не видел, к сожалению, но Муратова замечательная, конечно.

— После «Груза» на вас многие обиделись, я в том числе, — что конец советской эпохи выглядел вовсе не так...

— Ну, это, может, в вашей жизни он не так выглядел. А там, куда я ездил, — на Дальнем Востоке, в Заполярье, у ненцев, якутов, тофаларов, — или в промышленных городах... так и выглядел, я ничего не придумал.

— Но вот время, которое пришло на смену СССР, — середина восьмидесятых, начало девяностых — оно нравилось вам?

— Ничего более яркого в моей жизни не было. Я вообще предпочитаю не судить — «хорошо», «плохо»... Оно было очень яркое.

— Как по-вашему, «Кочегар» мог бы собирать полные залы в качестве жанрового кино?

— Ничего про это не знаю, у меня есть Сельянов, слава богу, он и занимается тиражом. У «Кочегара» тираж сто копий. Вряд ли он может собирать полные залы, я думаю. Есть люди, которым он нравится, этих людей сравнительно немного. Можно ли называть его жанровым кино — опять-таки не знаю. Я в принципе стараюсь, чтобы смотреть было нетрудно, и если Сельянов говорит «здесь длинно» — упираюсь только в особых случаях.

— А почему ваши фильмы сравнительно редко ездят по большим фестивалям?

— Почему, они много ездят. Это я не езжу по большим фестивалям, потому что скучно. Я вообще не тусуюсь. Сижу дома и пишу сценарии, а что еще делать-то? Я считаю, что надо работать. Потому что все остальное вообще не имеет смысла и не дает удовольствия.

— А работа еще дает?

— Ну, с годами трудней, конечно. Я не могу уже сценарий за две недели написать, как раньше. Все медленней. Но поскольку все остальное еще хуже — я буду искать любые возможности, чтобы снимать, а тусоваться не научусь никогда. И общения мне надо немного. Но на фестивали я ездил с самого начала — уже «Счастливые дни» попали в каннский «Двухнедельник режиссеров» и отлично там прошли, я за одним столиком с Базом Лурманом сидел.

— И как Лурман?

— Замечательно, он эмоциональный очень человек, и поэтому у него фильмы такие же, с чувством. Помню, как он услышал со сцены свое имя и заветное «Camera d’or!» и понесся на сцену — золотую камеру получать. А это просто перечисляли участников двухнедельника, и он жестоко обломался. Он туда приехал еще из Австралии, привез первую картину — «Строго по правилам». Вообще он условный такой, очень театральный — самая условная, конечно, «Ромео и Джульетта», и она послабей. А «Мулен Руж» — очень хорошо.

— Вы свои фильмы пересматриваете?

— Нет. Очень редко, когда надо в зале проверить, какая копия и как ее показывают. На премьере «Кочегара» в Москве, например, свет зажгли на финальной черно-белой части, где экранизация рассказа. Это им показалось, что кино кончилось. Черт-те что.

— В каких местах вы любите снимать?

— Петербург. Череповец люблю, промзоны всякие, трубы. Вот как в «Грузе» — разве плохо?

— Да это лучший кусок в фильме — где маньяк на мотоцикле под «Маленький плот»...

— Видите. А Лоза посмотрел — я ему говорю: «Спасибо за песню». А он говорит — «Песня хорошая, а фильм говно».

— И песня хорошая, и фильм соответствующий.

— Я и говорю.

— Тут Шевчук недавно сказал, что Сельянов лучший режиссер своего поколения и многое недоснял. Он в режиссуру обратно не планирует?

— У Сельянова, я считаю, лучший фильм «День ангела», потрясший меня в свое время. Это классика. А «Время печали еще не пришло», скажем, и недооцененная, и слишком условная картина, потому что сценарий был Коновальчука, а Сельянову надо писать самому. Насчет хочет он назад в кино или не хочет — к нему.

— Сергей, хотите?

— В России, как сказано выше, все может быть, но пока — очень маловероятно. Шевчуку привет.

— Леш, напоследок: какое образование лучше всего получать режиссеру?

— Любое нережиссерское плюс высшие режиссерские курсы. Профессия должна быть.

— У вас какая?

— Переводчик. Французский подзабыл, потому что не пользуюсь, а английский свободно.

— Прямо вы коллега Кормильцева...

— Я хорошо его знал, в Свердловском рок-клубе все друг друга знали. Он был, наверное, лучший поэт в русском роке и героический совершенно человек, я ему в Лондон до последнего дня звонил.

— У вас следующая картина придумана?

— Придумана, но я никогда не рассказываю. Сценарий есть, а что получится... Знаете, как телекомментатор иногда орет: «Гооооол!» — а потом ему приходится нахваливать мастерство голкипера. Потому что никакого гола. Я вам все расскажу, когда сниму.

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Tags: Балабанов, Дмитрий Быков, Евгений Миронов, Кира Муратова, Михалков, Сергей Бодров, Сергей Маковецкий, Сергей Сельянов, Тарковский, кино, насилие
Subscribe

Posts from This Journal “Балабанов” Tag

Buy for 100 tokens
Вагинов К.К. Козлиная песнь: Роман / Подготовка текста, коммент. Д.М. Бреслера, А.Л. Дмитренко, Н.И. Фаликовой. Статья Н.И. Николаева. Статья И.А. Хадикова и А.Л. Дмитренко. Ил. Е.Г. Посецельской. — СПб.: Вита Нова, 2019. — 424 с.: 34+45 ил. — (Рукописи). ISBN 978-5-93898-699-2.…
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments