Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Categories:

Иван Дыховичный: "Когда власть начинает говорить о патриотизме, это всегда оправдание гнусностей"

Беседа писателя и журналиста Дмитрия Быкова с актером и режиссером Иваном Дыховичным (1947-2009), 2002 год. Текст приводится по изданию: Быков Д.Л. И все-все-все: сб. интервью. Вып. 3 / Дмитрий Быков. — М.: ПРОЗАиК, 2011. - 336 с.

Дмитрий Быков: Один из лучших актеров звездной любимовской труппы семидесятых, Дыховичный стал известен еще в свои таганские времена, когда Владимир Высоцкий написал шуточную поэму «Вступительное слово про Витьку Кораблева и друга закадычного Ваню Дыховичного». Однако подлинная слава нашла его, когда он обратился к кинорежиссуре: «Черный монах», «Прорва», «Копейка»... Всего этого с лихвой хватает, чтобы попросить Дыховичного об интервью, а тот факт, что ему на днях исполняется 55 лет, не так уже и важен...



— Ваш последний фильм «Копейка» мне понравился гораздо больше «Прорвы», которую я терпеть не могу...

— Ваше право.

— «Копейка» — серьезная попытка реконструировать семидесятые. И честный фильм о невозможности снять честный фильм про это время.

— Мы с Сорокиным решили сделать комедию о пределе советских мечтаний — о «Жигулях». Воссоздать дух того времени, трудноуловимый, однако многим памятный. Нельзя сюсюкать над своей жизнью, нельзя и объявлять ее небывшей. А честный фильм снять очень просто: надо только помнить, что в России всегда существует зазор между человеком и его социальной функцией, между временем и его духом. Застой — но было и счастье, и бешеный интеллектуальный напор. Какой-нибудь полковник, сущий зверь — и милейший человек, способный вдруг на подвиг самоотречения. Благодаря этому зазору Россия, может быть, и жива. В самые бесчеловечные времена в ней остается человеческое.

— Перефразируя Карамзина, жестокость исторических законов компенсируется неаккуратностью их исполнения.

— Точно!

— Как вышло, что вы стали работать с Сорокиным?

— Сорокин — он такой лев, одиночка. Но ему после «Прорвы» захотелось что-то сделать со мной вместе, а я не мог такую возможность терять. Придумана была гениальная история — «Магнитная аномалия». Без дураков, это мог быть мой лучший сценарий!

— Вы его, само собой, не перескажете, боясь плагиата.

— Плагиата не существует. Нельзя украсть идею у человека, который собрался ее воплотить. «Старые песни о главном» задумывал я по предложению Лени Парфенова. Мы не сошлись характерами (а может, дело в том, что у него дома нельзя курить, — я не могу без курения работать), и проект осуществили другие люди. Это получилось хорошо, но это не то, что делал бы я. Никогда не бойтесь, что у вас украдут идею: идея — это способ реализации, а он штучный. «Магнитная аномалия» — история про любовь. Девушка живет рядом с магнитной аномалией, мечтает выбраться в сказку — в Америку. Она рожает от человека, с которым жить не хочет и не может, — вечная драма здешних девушек — и увозит ребенка в Штаты. Тут-то и начинается «магнитная аномалия»: ребенок и весь мир обретут счастье только после того, как мальчик воссоединится со своим отцом. В моей системе ценностей отношения отца и сына — едва ли не главное, без этого нет гармонии.

Идеей заинтересовался американский продюсер немецкого происхождения Шульц. Прислал сценариста, что уже само по себе было абсурдом: Сорокин, я и американец — хороший, умный, но такой... типа Тарантино. Он тут за два дня все понял, они вообще очень быстро все понимают про нас. Им так кажется. На третий день он уже ваял какую-то развесистую клюкву, чуть ли не про медведей на улицах. Предусмотрено было участие звезд второго ряда, тысяч по пятьсот, которые работают лучше мегазвезд, потому что хотят в первый ряд. Шульц позвал меня на ужин обговорить детали — и тут я во второй раз в жизни упустил золотой шанс. Первый был, когда я отказался в Штатах ставить «Эдичку» Лимонова: они хотели малину, а книгу такой запредельной искренности нельзя экранизировать в рамках голливудского стандарта.

Ну вот, мы ужинаем, и Шульц начинает меня медленно поворачивать к тому, что пусть мальчик остается в Штатах. Там очень хорошо, а отец не нужен. И начинается спор, едва не перешедший в драку: я доказываю, что отец принципиально важен, а он, выпив, вдруг признается, что его отец погиб на русском фронте, мать умерла родами, воспитывали его бабушка с дедушкой, без родителей даже лучше: они бы его так не баловали. И потом, что я так цепляюсь за эту страну? Ведь в Америке лучше! Почему ее и ребенка так тянет сюда, если настоящий магнит — там?! И я кричу ему, что тут похоронены мои родители, которые прожили мученическую, в общем, жизнь, а не жаловались и очень были счастливы, и вообще тут моя страна, и пусть он катится в ж... со своей Америкой. Так на не свойственной мне пафосно патриотической ноте закончилась история нашего с Сорокиным лучшего проекта. Впрочем, есть еще один. Его Госкино не будет финансировать, там сейчас к Сорокину отношение настороженное. А идея еще более радикальная, чем «Копейка». Шкаф, рюмка, расческа, их приключения и отношения.

— Мультфильм надо делать.

— Не думал об этом. Забавно.

— Вы помещаете вещи в центр сюжета потому, что нет настоящего героя ? «Копейка» построена как цепь случайно связанных эпизодов — не на кого нанизать.

— Неправда! В «Копейке» есть герой. Это умелец Бубука, сыгранный Сергеем Мазаевым. Критики назвали этого персонажа Левшой. Он то русское, что проходит через все напластования советского, имперского, царского, первоначально-накопительского и прочая. Я очень люблю этого героя (и этого артиста, чрезвычайно одаренного). У нас всех тут огромный соблазн не любить Россию, не считать ее своей, вообще уехать из нее к чертям. Но соблазн этот... пошлый, скажем так. Я следующий фильм хочу снимать про полукровку. Про себя. У меня отец — еврей и русская мать, в паспорте я записался евреем, потому что... Тут был вопрос моего личного выбора. Быть полукровкой очень трудно. Можно постоянно ужасаться всему, а можно видеть гигантские возможности страны и чудеса, которых нигде на свете больше нет. Но тогда, естественно, будь готов к тому, что огребешь по полной с двух сторон! В том числе от обожаемых русских. В мастерской замечательного художника Никиты Лавинского (все знали, что он сын Маяковского, копия отца) меня как-то спросили: а ты как относишься к слову «жид»? Нормально, сказал я. Это была такая проверка на вшивость, на потливость. Но я не напрягаюсь, когда меня вытесняют отсюда.

Роскошная была история. Приезжаю в Кёльн. Мальчик, сын моих знакомых, говорит мне: пойдем в синагогу! А я сроду там не был, вообще ни разу. Выходит рабби — поляк, с трудом говорящий по-русски. И я узнаю, что за каждого еврея из России, который сюда приходит, приводящий его получает сто марок. Меня спрашивают: папа ваш кто? Еврей, говорю я. А мама? Мама русская. Нет, говорит рабби, простите, я не могу вам дать сто марок. Мальчик жестоко разочарован, заработок обломился, и тут я начинаю хохотать. Слушайте, говорю, я сам дам по сто марок и вам, и мальчику, но оцените юмор ситуации: у меня нос в трех местах сломан за это самое! Меня в МГУ не приняли — за это самое! В кино не снимали — снова за это! И теперь вы за меня не хотите дать сто марок! Ну это же прелесть что такое!

Причем неважно, полуеврей ты, полуараб, полуфранцуз... Полукровка — это состояние души. Ты вроде как бы интеллигент, статусно обреченный любить Запад, либерализм и все такое, и при этом воспринимаешь страну как свою, любишь ее людей и ее возможности! Половинчатое состояние, но единственно нормальное. Посмотрите, что бывает, когда художник становится только либералом (вроде талантливейшего Сергея Соловьева, который сделал такой выбор в конце 80-х) или только консерватором (вроде опять же талантливейшего Никиты Михалкова, который тоже сделал свой выбор). Они объединились, чтобы сделать «Нежный возраст», и какая же чудовищная фальшь получилась, насколько все мимо темы! И сейчас мы опять вползем в прежнюю ситуацию: либеральная интеллигенция и тоталитарная власть...

— Почему?

— Да потому, что интеллигенция в очередной раз проспала свой исторический шанс — отнять у власти монополию на патриотизм! Когда власть начинает говорить о патриотизме, это всегда оправдание гнусностей. Когда интеллигенция кричит о свободе, это тоже очень часто прикрытие трусости и шкурничества. А вот мысль о том, чтобы в интеллигентной среде появился подлинный патриотизм, не захватанный грязными пальцами, не скомпрометированный корыстью или национализмом, почему-то никому в голову не приходит. И продолжается этот бег по кругу.

— И вас не пугает возможная реставрация прежних порядков?

— Не будет никакой реставрации, как не бывает плагиата. Ничто не повторяется, все ухудшается. Когда меня спрашивают, боюсь ли я русского фашизма, я недоумеваю: как вы можете называть страшным словом «фашизм» эту шваль?! Настоящий фашизм по сравнению с ними как-то даже благороден! К сожалению, все сильно деградировало, в том числе и тиранство. В сталинской эпохе нечем любоваться, но все-таки там была цельная эстетика, и люди были кремневые, а 60-е годы с их хваленым «ренессансом» были во многом слабее и глупее предшествующей эпохи. Тарковский точно сказал: «Я рыба глубоководная». Настоящий художник — всегда рыба глубоководная. Сейчас появляются некие признаки заморозков, это бодрит и дисциплинирует. Я чувствую прилив сил, какого за все 90-е годы не знал. Но нужен интеллектуальный рывок, чтобы опять вести те разговоры, которые мы вели в 70-х. Я тогда говорил с серьезными людьми и о серьезном, это установило для меня планку. Сжатая пружина выглядит лучше распрямившейся, я и Высоцкому это говорил.

— В книге Владимира Новикова о Высоцком рассказывается, как вы спасли Высоцкого от самоубийства.

— Он-то откуда знает?!

— Правда, Новиков пишет, что Высоцкий скорее играл, театральничал. Или ставил эксперимент: «орел — решка».

— Не думаю. По-моему, намерения у него были самые серьезные. Он сидел в одной комнате гостиничного номера, я — в другой. Он что-то писал, вдруг вскочил, промчался мимо меня на балкон; я физиологически почувствовал, что будет нечто страшное. Еле успел выскочить за ним — он уже стоял по ту сторону балкона. На нем была кожаная куртка — я ухватился за нее, она выскальзывала, и тут он посмотрел мне в глаза. Конечно, я не удержал бы его силой. Я удержал его мольбой — он посмотрел на меня и из чистого человеколюбия ухватился за перила. Хотя иногда... Это страшная мысль, и все-таки иногда я думаю: а вдруг для него было бы лучше — вот так, за четыре года до 1980-го? Ведь его последние годы были, без преувеличения, ужасны. Он очень мало написал в это время. Мы уже не общались, поссорились. Появился некто N, которого я с полным правом могу назвать «человек-смерть». Он не просто пьянствовал с Высоцким, он подзуживал его, брал на «слабо». Мерзавцев хватало.

— Почему вы поссорились?

— Я почувствовал, что становлюсь шестеркой при нем. Либо ты живешь свою жизнь, либо состоишь при ком-то. Я не хотел при нем состоять и однажды брякнул прямо: Володя, я сейчас к тебе, конечно, приеду (он пьянствовал среди ночи с каким-то таксистом), но больше не приеду никогда. Хватит. Я ведь никогда не пил с ним — только притворялся пьяней, чем был он сам, чтобы он прекращал пить и тащил меня ко мне домой... Пьянство — вещь страшная, я могу и умею выпить, но знаю, во что превращается человек, когда теряет себя. Цинизм Высоцкого в эти минуты не поддавался никакому описанию, Марина держалась подальше от России во время его запоев... С Высоцким все вообще сложно. В нем поэт и человек различались кардинально. Как поэт он был сокровищницей юмора, а как человек — совершенно неостроумен (к счастью, не любил анекдотов). Когда пел, он превращался в столб энергии, и мурашки бежали по коже, какие бывают только от очень большого искусства.

Я не люблю его хитов — люблю менее популярные вещи вроде «Баллады о брошенном корабле», которую считаю вершиной. В остальное время он был человеком обычным, временами даже не умным. У него был высший ум — талант, самый редкий случай. В жизни талант часто только мешает. Жуковский говорил Пушкину: ты первый ум в России, не садись играть с шулерами! Новые русские иногда меня спрашивали: если ты такой умный, почему такой бедный? Я отвечал: потому, что я умный, а вы хитрые. Меня перехитрите, но ума в вас нет. Даже деньги ваши немереные потратить по уму не способны! Высоцкий потому и погиб, что две его ипостаси были безмерно далеки друг от друга. И некого тут винить, хотя мерзавцев, повторю, вокруг хватало. Были и люди, которые искренне его любили. И все равно — не спасли. Его нельзя было сделать другим.

— По-вашему, наследие его сегодня живо?

— Для меня и других современников живо, для следующего поколения скомпрометировано пошлой славой, которую он сам предсказал. Моей жене 22 года. Она любит Вертинского, хотя не принадлежит к довольно противному типу изломанных декадентских девочек. А на Высоцкого у нее идиосинкразия, воспитанная дедушкой, который ставил и ставил эти хриплые пленки... Высоцкий — для будущего. Я думаю, для внуков наших.

— Юрий Любимов отметил свой юбилей — 85 лет, ровно на 30 лет старше вас. Поздравили его?

— Ну что ему сейчас мое личное поздравление? Его послы поздравляют... Я поздравил его в программе Киселева.

— На Таганку ходите?

- Нет.

— А на сцену таганскую когда в последний раз вышли?

— В 1986 году Юрий Петрович позвонил мне из Израиля. Сказал, что приезжает, и попросил сыграть Коровьева в «Мастере». Я не играл Коровьева четыре года, но тут вышел на сцену. В последний раз.

— Кем в итоге стал для вас Любимов? Учителем, тираном, воспоминанием?

— Это детонатор, запал. Благодаря ему все мы состоялись. Не верьте, когда говорят, что Любимов подавлял в актере личность. Труппа 70-х годов — Филатов, Шацкая, Демидова, Губенко, Золотухин, покорный ваш слуга, не говорю уж о Высоцком — это не личности вам? У нас был лучший зал в Советском Союзе. Безумная энергетика пропитала его и взрастила всех нас. Сейчас кажется, что этих зрителей нет. Они есть, только их не видно. Я для них работаю до сих пор.

— Критика вас задевает?

— Радует, когда она продиктована желанием спорить. Когда меня понимают и поддерживают разговор на уровне. Ни одна моя картина не была встречена хором комплиментов, поскольку все они делались с некоторым опережением. Когда вышел «Черный монах» — а я считаю, что это гениальная операторская работа Вадима Юсова и лучшая роль Татьяны Друбич плюс отличный Петр Фоменко в роли отца, — картину встретили руганью, и это было нормально. Подражать ей начали потом. А сначала даже Сергей Соловьев — номинальный автор сценария, который я потом целиком переписал, — говорил, что получился провал.

— Ну, у Соловьева к этому примешивался, наверное, и личный мотив...

— Вы имеете в виду Таню? Нет, тогда еще ничего между нами не было. Таня Друбич — один из самых близких мне людей за всю мою жизнь, у нас были, да и остались, очень серьезные отношения, но это наше личное дело. Мне не надо, чтобы хвалили. Мне надо, чтобы сначала ругали, а потом это вдруг входило в кровь и оказывалось, что иначе сделать было нельзя.

________________________

Дмитрий Быков: P.S. Это интервью я взял у Дыховичного в 2002 году, за 7 лет до его смерти. Эта смерть многое в нем проявила — и постскриптум кажется необходимым. Дыховичный заслуживает того, чтобы о нем написать честно. Существует огромный зазор между его крайне интересной личностью и неровными, по большей части, кажется, неудачными фильмами. В этом смысле он напоминает Кайдановского — великого актера, неровного режиссера, мучителя окружающих, но и мученика, конечно. Кайдановский был, пожалуй, более чистым и трагическим случаем — и прожил меньше, и даже в слабых фильмах сумел избежать пошлости, налет которой все же отчетлив в кинематографе Дыховичного. Но роднило их одно — оба были снобы, и обоим было присуще великолепное презрение к смерти. Снобы — то есть люди, больше всего озабоченные тем, что о них подумают и скажут, — оказываются идеальными солдатами и вообще эталонами мужества. Именно потому, что для них важно, как они выглядят со стороны.

Сноб может быть гениален, как Уайльд или Бердслей, а может быть почти бездарен, как легионы тех, чьих имен мы не помним. Но подлостей он не делает — потому что заботится о репутации. Гадости говорит, это да. Но выглядит и пахнет всегда хорошо и умирает красиво. Снобами и мачо были почти все герои советских семидесятых, потому что это было единственное пространство, на котором советский мужчина мог реализоваться: экстремальный спорт вроде горных лыж (Дыховичный еще и боксировал, и на машине гонял как бешеный, и одним из первых в Москве обзавелся «Феррари»), красивый прикид, хоровод образцовых спутниц элитного происхождения и соответствующего вида. Исключение из этого ряда составляет, пожалуй, один Аксенов, слишком человечный, чтобы играть в такие игры. Остальные — мужчины Таганки в полном составе, большая часть кинозвезд, барды (Визбор), философы (Мамардашвили) — были таковы, при всех внешних различиях.

Дыховичный был этой породы. Как и Кайдановский, он попал под обаяние великого режиссера (в случае Кайдановского — Тарковский, в случае Дыховичного — Любимов) и решил, что тоже так сможет. У него случались блестящие удачи, к каковым я бы отнес в первую очередь «Копейку», и провалы. В анекдот попала реплика продюсера после просмотра материала его «Крестоносца»: «Этот фильм мы будем перемонтировать... (пауза) переозвучивать... (пауза) и переснимать». Но в образе он оставался неизменно, и вел себя безупречно, и побеждал болезнь с таким мужеством и благородством, какого мы нынче почти не видим ни в искусстве, ни в повседневности. Одно время он был дружен с Леонидом Филатовым, обстоятельства их развели, но сравнивать их в личном общении было интересно. В Филатове, несомненно, было больше трагизма, надрыва, подлинности, думаю, что и таланта, — но в одном они были равны: все в том же гордом презрении к судьбе и к собственному организму.

Оба на глазах у страны боролись со смертельными болезнями — и побеждали, и доказывали, что победить возможно! Сила их примера многим вернула надежду. Сноб — по определению эгоцентрик, но вот в чем беда: он становится заложником старательно выстроенного имиджа и начинает делать не то, что хочет, а то, чего от него ждут. Вот почему в фильмах Дыховичного так мало Дыховичного. Все они очень разные, каждый следует собственной моде — «Прорва» упивается эстетикой тоталитаризма, сочетанием сталинского ампира и хрупкого декаданса, который этого ампира боится и сладострастно ему отдается. «Музыка для декабря» была выдержана в стилистике психологического арт-кино девяностых. «Копейка» была попыткой примирить сорокинский гротеск с массовым вкусом (это как раз получилось, что предсказал и сам Сорокин в «Тридцатой любви Марины»). Дыховичный в каждую эпоху снимал то, что было модно. При этом думал и говорил он не то, что модно, а то, что соответствовало его принципам, — вот почему его интервью так блистательны, откровенны и точны.

Он задумывал автобиографическую, исповедальную картину — о жизни на пограничье, между восьмидесятыми и девяностыми, между Россией и заграницей, и сам герой был задуман метисом, человеком двух кровей, — но написать этот сценарий не успел. Возможно, он боялся там слишком раскрыться и подставиться. Впрочем, почти все снобы проговаривались о себе редко и неохотно — вот почему так редки исповедальные стихотворения у Гумилева, лишь незадолго до смерти позволившего себе написать несколько бесспорных шедевров. А смерть Гумилева — усмешка, отброшенная папироска — потрясла даже чекистов, о ней легенды ходили по Петербургу. Дыховичный знал, что обречен, и не менял своего образа жизни ни в чем, разве что, по собственному обещанию, ускорил эту жизнь. И в эти последние четыре года он был равен себе как никогда: показушничать в быту не всегда уместно, а на грани смерти — героично.

Я иногда думаю, что если б снобизм был чуть более распространен в советской среде — не только артистической, а и просто интеллигентской, — у нас бы меньше стучали, предавали и позволяли себя извращенно насиловать. «Другая была бы история России», как говорил Солженицын, тоже не без гордыни человек и тоже по-своему пижон, один френч чего стоил. Я в принципе за пижонство, если оно ведет к тому, чтобы не предавать себя и других. Я за снобизм, если он позволяет не замараться. Я за мачизм, если он позволяет не бояться смерти. Дыховичный был герой. Слава героям.

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Tags: Высоцкий, Дмитрий Быков, Иван Дыховичный, Сергей Соловьев (кинорежиссер), Сорокин, Юрий Любимов, интеллигенция, кино, патриотизм, пьянство
Subscribe

Posts from This Journal “кино” Tag

Buy for 100 tokens
Вагинов К.К. Козлиная песнь: Роман / Подготовка текста, коммент. Д.М. Бреслера, А.Л. Дмитренко, Н.И. Фаликовой. Статья Н.И. Николаева. Статья И.А. Хадикова и А.Л. Дмитренко. Ил. Е.Г. Посецельской. — СПб.: Вита Нова, 2019. — 424 с.: 34+45 ил. — (Рукописи). ISBN 978-5-93898-699-2.…
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments