Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Categories:

Умберто Эко. "Миры научной фантастики"

С разрешения издательства "Слово" публикую фрагмент из книги: Эко У. О зеркалах и другие истории. Реалистическая иллюзия. Кн. 1. - М.: Слово, 2020. - 280 с.

Купить книгу: https://slovobooks.ru/catalog/umberto_eko181/o_zerkalakh_i_drugie_istorii_realisticheskaya_illyuziya_kn_1/?sphrase_id=90690

Аннотация: "Наблюдательность, острота взгляда и необыкновенная эрудированность Умберто Эко делают его тексты, в том числе и вовсе непростые, невероятно увлекательными даже для неподготовленного, но вдумчивого читателя. Для этого сборника, впервые публикующегося на русском языке, профессор Эко лично отобрал тексты своих научных и публицистических статей и выступлений на конференциях за период с 1972 по 1985 год. Все эти материалы объединены оригинальными наблюдениями автора над игрой художественного и научного воображения. От иллюзии и фантазии к воплощению их в слове, знаке и образе — такой путь проходят в своем творчестве писатели и художники. И Умберто Эко приглашает читателя совершить увлекательное путешествие в мир искусства и культуры, где переплетаются реальность и вымысел, создавая новые «галактики».



Умберто Эко (1932–2016) — философ, специалист по семиотике и средневековой эстетике, культуролог, публицист, критик. Автор бестселлеров "История Красоты", "История уродства", "История иллюзий", "Vertigо", "На плечах гигантов", "Как путешествовать с лососем", "Растительная Память", "Супермен для масс", "Набросок нового кота", "Черный ящик и другие ненужные вещи", "Италия ностра", "Человек без надежды", вышедших в издательстве СЛОВО/SLOVO, а также знаменитых романов "Имя розы", "Маятник Фуко", "Остров накануне", "Баудолино", "Таинственное пламя царицы Лоаны" и многих других.

Миры научной фантастики

Обычно в научную фантастику любят записывать самые разные литературные жанры, лишь бы речь шла о будущих, утопических мирах, одним словом, о некоем Outer Space. В таком смысле научная фантастика является не чем иным, как современной формой romance, или рыцарского романа, но только вместо заколдованных замков и драконов здесь космические корабли и инопланетные монстры. Но можем ли мы настолько расширить наше определение жанра научной фантастики, не обращаясь — в слишком общем ключе — к самой сущности эпоса, мифа, плутовского романа? Можно точно сказать, что уже в древние времена наряду с так называемой реалистической прозой возникает проза, выстраивающая структурно возможные миры. Я говорю «структурно возможные миры», поскольку любое повествование — даже самое реалистическое — разумеется, создает некий возможный мир, поскольку изображает индивидов и явления, не соответствующие реалиям нашего мира и нашему опыту.



Далее мы будем называть «реальным» или «нормальным» мир, в котором мы живем или полагаем, что живем, каким его представляет здравый смысл или культурная энциклопедия нашей эпохи — хотя никто не гарантирует (как учит Беркли), что этот мир реален, и нам самим нередко кажется, что он не соответствует никакой норме. Реалистический рассказ всегда базируется на ряде контрфактуальных условных суждений (что было бы, если бы в реальном мире XIX века во Франции существовал такой-то индивид по имени Растиньяк, или что было бы, если бы возможный индивид по имени Монте-Кристо действительно повлиял на динамику парижской биржи, передав некое известие по оптическому телеграфу?). События, излагаемые в «реалистическом» ключе, все равно являются контрфактуальными по отношению к событиям реального мира, но реалистическая проза работает с контрфактуальными условиями типа «что было бы, если бы в мире, биологически, космологически и социально похожем на нормальный, произошли события, которые не случились на самом деле, но при этом и не отрицают логику этого мира?».

Реалистическая проза строится так же, как мы строим контрфактуальные суждения, из которых исходит наше повседневное существование: «что было бы, если бы я в этот самый момент прекратил писать эту статью и разбил свой компьютер?». Фантастическая же проза отличается от реалистической тем, что возможный мир структурно отличен от реального. Я использую термин «структурный» в очень широком смысле: он может относиться как к космологической структуре, так и к социальной. Мир Эзопа структурно отличен от реального только с биологической или зоологической точки зрения, мир стран Солнца и Луны Сирано де Бержерака содержит, по сравнению с реальным, значительные космологические отличия, в то время как бэконовскую Новую Атлантиду от нашего мира отличает, в сущности, только социальная структура. Итак, мы можем утверждать, что контрфактуальное условие, с которым работает фантастическая литература, относится к такому типу: «что было бы, если бы реальный мир не походил сам на себя, то есть сама его структура была бы иной?».

Здесь фантастическая литература может идти разными путями.

1. Аллотопия. Вы можете представить, что наш мир на самом деле не такой, какой он есть, — в нем происходят вещи, которых обычно не бывает (животные разговаривают, появляются волшебники и феи): таким образом, аллотопия создает альтернативный мир и предполагает, что он более реален, чем мир реальный, — до такой степени, что повествователь, среди прочего, рассчитывает, что читатель сам уверится, что фантастический мир — единственно реальный. В этом случае, представив себе альтернативный мир, мы уже не интересуемся его отношениями с реальным миром — разве что в терминах с аллегорическим значением.

2. Утопия. Вы можете представить, что описываемый возможный мир параллелен нашему и где-то существует, хотя обычно и скрыт от нас. Именно эту форму обычно принимает утопическое повествование, как бы мы ни понимали утопию — в проективном смысле, как изображение идеального общества (как у Томаса Мора), или в смысле карикатурном, как ироническую деформацию нашей действительности (как у Свифта). Этот мир мог существовать в прошлом или же существует и сейчас в каком-то отдаленном месте. Обычно он представляет модель того, каким должен был быть реальный мир.

3. Ухрония. Утопия может превращаться в ухронию, где предположение принимает следующую форму: «что было бы, если бы то, что действительно произошло, произошло бы по-другому — например, если бы Юлия Цезаря не убили в мартовские иды?». У нас есть замечательные примеры ухронической историографии, используемой, чтобы лучше понять события, которые сформировали нынешнюю историю.

4. Метатопия и Метахрония. И наконец, возможный мир представляет будущую фазу развития нынешнего реального мира; и в силу структурного отличия от реального мира возможный мир возможен (и правдоподобен) именно потому, что трансформации, которым он подвергается, всего лишь продолжают тенденции развития реального мира. Мы можем определить этот тип фантастической литературы как роман предвосхищения, и именно этим понятием мы воспользуемся, чтобы дать наиболее верное определение научной фантастики.

Я не исключаю того, что существуют истории, причисляемые к научной фантастике, которые каким-то образом функционируют как истории первого типа (аллотопические), то есть как сказки. Может быть, в них рассказывается о мире будущего, и может быть, природа этого мира представлена как отдаленное следствие происходящего в нашем мире, но самое интересное в них — это безумное и галлюцинаторное состояние описываемого мира. Речь идет об историях, в которых нам интересно не установить, каким образом этот мир стал возможным, а узнать, что происходит в этом мире. В таком смысле можно говорить о космоопере или об историях о космических монстрах, и тогда перед нами слегка приправленный научной фантастикой вариант неоготической новеллы. История, конечно, развивается в предвосхищенном мире, но в ней отсутствует рефлексия о самом предвосхищении.

В связи с историями подобного рода достаточно спросить себя, могло ли происходящее в них с тем же успехом произойти в Земноморье из трилогии Урсулы Ле Гуин (которая не относится к научной фантастике, хотя и является замечательным романом-romance); вот и критерий, позволяющий определить, имеем ли мы дело с настоящей научной фантастикой. Точно так же существуют истории, причисляемые к научной фантастике, которые принадлежат ко второй нашей категории, то есть к утопическому повествованию. Конечно, существует научная фантастика о параллельных мирах. Но я думаю, есть способ определить, относится ли та или иная история о параллельных мирах к научной фантастике или нет.

В научной фантастике параллельный мир всегда объясняется разрывами, прорехами в пространственно-временной ткани, а в классической утопии он — просто трудноопределимое не-место, отдаленный (а может быть, относящийся к прошлому и давно исчезнувший) уголок нашего физического мира. Действительно, в этом типе утопической прозы нас интересует не столько местоположение и сама космологическая возможность существования описываемого возможного мира, сколько его «обстановка», то, что в нем происходит, — зеркало наших надежд или разочарований. Когда же о параллельных мирах рассказывает научная фантастика, она больше интересуется их космологической возможностью (и следующими из этого парадоксами), а не их содержанием. Тем более что классические утопии предполагают только один параллельный мир, в то время как научная фантастика интересуется множественностью параллельных миров и возможностью переходить из одного в другой (вспомним, например, Фредерика Брауна, «Что за безумная вселенная!»). И, как мы увидим, условие, объясняющее эти возможности, всегда каким-то образом связано с предвосхищающей природой повествования. Возможность задана экстраполяцией уже известного космологического закона.

Точно так же у нас есть хорошие примеры ухронической научной фантастики, в которой благодаря некоему научному открытию не только можно побывать в прошлом, но и есть возможность поменять направление силовых линий, со всеми парадоксами, которые из этого следуют. Но я бы сказал, что даже когда science-fiction превращается в historyfiction (а я помню один роман, в котором герой переносится в прошлое и становится Леонардо да Винчи), научную фантастику интересует не столько сама модифицированная история, сколько механика ее модификации, то есть космологическая возможность путешествия во времени, «научная» проблема того, как спроецировать возможную историю, отталкиваясь от тенденций современного мира. О science-fiction как независимом жанре можно говорить, когда контрфактуальное рассуждение о структурно возможном мире строится путем экстраполяции каких-либо тенденций реального мира на саму возможность мира предсказываемого. То есть научная фантастика всегда принимает форму предвосхищения, а предвосхищение всегда принимает форму предположения, формулируемого на основе реальных тенденций реального мира.

Естественно, слово «научный» здесь нужно понимать в широком смысле: мы должны иметь в виду предположения, касающиеся не только естественных наук, но и гуманитарных, таких как социология, история или лингвистика. Бывают хорошие рассказы в жанре социологической фантастики (например, «Торговцы космосом» Пола и Корнблата) или лингвистической фантастики (например, «Потолкуем малость?» Шекли, где читатель не придирается к правдоподобию технических приспособлений — космических кораблей или чего-то еще, которые служат лишь для оправдания путешествия в некое место, или к тем или иным возможностям технического прогресса: главное, чтобы правдоподобной выглядела та или иная социальная или лингвистическая динамика.

Я настаиваю на понимании научной фантастики как прозы о предположениях по очень простой причине: хорошая научная фантастика интересна с научной точки зрения не потому, что говорит о чудесах техники — она может вообще о них не говорить — а потому, что выступает как повествовательная игра с самой сущностью любой науки, то есть с гипотетичностью. Иными словами, научная фантастика — это проза о гипотезе, о предположении или абдукции, и в данном смысле это и есть научная игра в самом полном смысле слова, поскольку любая наука работает с предположениями, или с абдукцией. Об абдукции я уже говорил в предыдущем эссе о «Шести задачах для дона Исидро Пароди» Борхеса и Касареса. Здесь я напомню только пример Пирса, который упоминал в той работе: горсть белых фасолин на столе и стоящий рядом мешочек. При дедукции я знал бы, что в мешочке белая фасоль, знал бы, что фасоль на столе взялась из того самого мешочка, и, следовательно, с необходимостью знал бы, что фасолины на столе белые.

При индукции, многократно достав из мешочка горсть белой фасоли, я заключил бы, что, вероятно, все фасолины в мешочке белые. А при абдукции я сталкиваюсь с «любопытным» результатом — горстью белой фасоли на столе, и выдвигаю предположение, что фасолины каким-то образом связаны со стоящим рядом мешочком (и что в мешочке белая фасоль). Только в свете этой гипотезы тот факт, что на столе лежат белые фасолины, получает разумное и изящное объяснение. То есть при абдукции я представляю себе такой Закон, что, если вдруг Результат, который требуется объяснить, является частным Случаем данного Закона, этот самый Результат уже не представляется необъяснимым. Что общего у абдукции с логикой возможных миров? Я обнаруживаю на столе горсть фасоли. На столе стоит мешочек. Что говорит мне, что я должен связать фасоль на столе с этим мешочком? Я мог бы представить, что фасоль взялась из ящика или что ее откуда-то принесли и положили на стол.

Я обращаю внимание на мешочек (почему именно на этот мешочек?), потому что в моей голове уже вырисовывается некая вероятность. Эту вероятность можно понимать как органическую форму, которую принимает возможный мир. То есть, держа пари на результаты нашего предположения, мы считаем, что если бы все на самом деле было именно так, то все было бы сбалансировано и гармонично. Ньютон счел, что если бы во Вселенной тела притягивались прямо пропорционально произведению их масс и обратно пропорционально квадрату расстояния, целый ряд проблем, от земного притяжения до обширной сферы законов небесной механики, прояснился бы и получил изящное объяснение. Ученый выдвигает гипотезу, — которую еще предстоит проверить и испытать на фальсифицируемость, — что если реальный мир аналогичен возможному миру его гипотезы, то он окажется значительно более разумно устроенным, чем представлялось ранее. Но до того как он проверит свое предположение, открытый им закон остается законом структурно возможного мира.

В этом смысле в основе любой научной операции (я говорю не только о естественных науках, но и о гипотезе психоаналитика, детектива, филолога, историка) лежит изощренная научно-фантастическая игра. И наоборот, любая научно-фантастическая игра представляет собой особенно смелую форму научной гипотезы. Наука берет Результат из реального мира, но, чтобы объяснить его, формулирует Закон, который в тот момент имеет силу только в параллельной вселенной (которую ученый предвосхищает как «мир-модель»). Научная фантастика же совершает прямо противоположную операцию. Если вернуться к примеру с фасолью, она должна отталкиваться от пустого стола, формулируя следующее контрфактуальное условие: «что было бы, если бы на столе лежала горсть белой фасоли?» (разумеется, интереснее вообразить, что на столе — толпа зеленых человечков).

Иными словами, научная фантастика не отталкивается от фактического Результата, а воображает Результат контрфактуальный. Опять же, она не обязана придумывать новый неведомый Закон, который бы его объяснял: она может попытаться объяснить возможный Результат реальным Законом, в то время как наука объясняет реальный Результат возможным Законом. Другая очевидная разница между двумя мыслительными операциями в том, что наука, сформулировав гипотезу о законе, сразу же пытается создать условия для его верификации и/или фальсификации. Научная фантастика же отодвигает и верификацию, и фальсификацию в далекое будущее. Разница не всегда так радикальна, и порой бывает, что, с одной стороны, ученые извлекают пользу из научно-фантастических гипотез, а с другой стороны, писатели-фантасты, которые нередко сами не чужды науке, замечают, что сумели предсказать то, что потом произошло на самом деле.

Писатель-фантаст — это просто-напросто неосторожный ученый, и часто он становится таковым из строгих моральных соображений (особенно когда пишет о возможных социальных феноменах), поскольку, предсказывая и описывая возможное будущее, он фактически хочет предотвратить его. В конце концов, можно формулировать возможные научные законы (описывать неприятные вещества или воображать неприемлемое будущее) для того, чтобы эти открытия никогда не были сделаны, эти вещества не были созданы, а это будущее не сбылось. Тогда (вспомним «1984») проза предвосхищает будущее не для того, чтобы поощрить, а чтобы предотвратить его наступление. В таких случаях научная фантастика не перестает быть родной сестрой науки, но является ею в том же смысле, в каком вскрытие трупа родственно профилактической медицине: разница лишь в том, что «труп» еще не существует, а «предвосхищается», чтобы вызвать неприятие органических изменений, которые однажды могли бы сделать его вполне реальным.

И наконец, научная фантастика напоминает нам, что динамика изобретения в искусстве и в науке во многом схожа: как художник в процессе работы предвидит то возможное целое, которое собирается создать (хотя, в сущности, в своей работе он просто делает ставку на успех своей структурной гипотезы), так и ученый, чтобы сформулировать верный закон, должен подвергнуть испытанию свой эстетический талант, чувство логичной и изящной формы (предполагая, что вселенная — тоже художник, и надеясь, что реальность однажды подтвердит его гипотезу). Есть моменты, в которых исчезает разница между исследовательским умом и тем, что мы обычно называем интуицией художника. Есть что-то художественное в научном открытии (и было бы еще больше, если бы мы предположили, что научное открытие не определяет заданный порядок мироустройства, а подчиняет наше представление о мире собственному порядку), и есть что-то научное, то есть абдуктивное, в том, что в народе называют интуицией художника. Научная фантастика, место встречи науки и фантазии, представляет собой живой пример этого родства.

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Tags: Умберто Эко, книги, литература, фантастика
Subscribe

Posts from This Journal “Умберто Эко” Tag

promo philologist october 15, 15:20 14
Buy for 100 tokens
Дорогие друзья! Меня номинировали на профессиональную гуманитарную и книгоиздательскую премию "Книжный червь". На сайте издательства "Вита Нова" сейчас открыто онлайн-голосование на приз читательских симпатий премии. Если вы хотите, то можете меня там поддержать:…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments