Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Categories:

"Извозчиков в Новгороде больше, чем в Москве". Академик Юрий Готье о посещении Новгорода в 1918 году

Юрий Владимирович Готье (1873-1943) — российский и советский историк, профессор Московского университета, академик АН СССР (1939). Работал в Московском архиве Министерства юстиции (1897—1898). Перешёл в Румянцевский музей (1898), где выполнял обязанности секретаря и хранителя отделения доисторических, христианских и русских древностей (с 1909 — библиотекарь, затем — главный библиотекарь музея). В 1913 году защитил в Московском университете докторскую диссертацию «История областного управления в России от Петра I до Екатерины II». В апреле 1915 года был избран (утверждён в августе) экстраординарным профессором, а в августе 1917 года утверждён в звании ординарного профессора по кафедре российской истории Московского университета. С декабря 1922 года — член-корреспондент Российской Академии наук. В августе 1930 года был арестован по «делу Академии наук» и приговорён к пяти годам ИТЛ; выслан сначала в Ухтино-Печорский лагерь, откуда в 1931 году освобождён и выслан на три года в ссылку в Самару, где вёл научную работу в местном краеведческом бюро.

Нижде размещены фрагменты из его дневников 1918 года, посвященные Великому Новгороду. Текст приводится по изданию: Готье Ю.В. Мои заметки. — М.: ТЕРРА, 1997. — 592 с. — (Тайны истории в романах, повестях и документах).




1918

(22 [июня]) 5 [июля]. Приехал брат Владимир Владимирович; его рассказы невелики и прибавили немного; по-видимому, Англичане высадились на Мурмане; надо думать, что это только начало дальнейших действий; голод в Новгороде очень силен; пресловутая забастовка не состоялась. Приехал он ненадолго, главным образом, чтобы запастись провиантом, и теперь возникает вопрос, как дать ему возможность вывезти отсюда провиант, ввиду всяческих препятствий, которые везде чинятся вывозу отсюда муки; очень жаль, что он не хочет остаться здесь — дело решалось бы более просто. Чтение книги Преснякова навело меня еще на одну черту аналогии между современным демосом и былыми верхами общества: вероломство князей в удельные и московские века — разве не признак той же нечестности, которой повально заражены теперешние русские? Книгу я закончил; это произведение умного и образованного человека, специализовавшегося на микроскопическом анализе: много частичных мелких наблюдений, но часто из-за мелочей не видно целого.

(9) 22 [августа]. Телеграмма из Новгорода — брат арестован за неисполнение правил регистрации офицеров: «приезжайте немедленно». Нозая наклейка, быть может, удар, быть может, для него несчастие. Надо здесь преждевременно бросить все и ехать в Новгород; что делать, сам не знаю. О безумие человека, видящего только то, что он желает видеть, и не считающегося с жизнью. Другая неприятность: образуется волостной комитет бедноты с неограниченными полномочиями. Лично нас это не коснется, так как мы отсюда уедем; но нашему Загранью, может быть, это и конец. Целый день чувство такой тоски, что от нее отпивался бромом. Вечером в Старом Загранье видели Чудновского, который сообщал слухи — их много, и они очень разнообразны; по ним выходит. что перемены внесут не немцы, а они придут с востока. Кто доживет, увидит. Послали в Новгород запрос, прежде, чем к нему ехать.

(12) 25 [августа]. Телеграмма получена: «еще не освобожден, выезжайте». Значит, надо ехать в Новгород, потом в Москву на ряд тяжелых неприятностей, на неизвестность. Теперь все, что здесь, уже отходит на задний план; жаль, что я не успел набросать хоть бы 6-й главы моей будущей книги. Когда теперь придется за нее приняться? Сегодняшний день надо отвести на организацию отъезда и сборы.

(13) 26 [августа]. Окончательно выяснилось, что еду сегодня в ночь; наши останутся впредь до 1-го сентября или до моего извещения. Итак, лето 1918 года прожито в Загранье; и за то спасибо судьбе. Известий с почты никаких. Надо выезжать в мир темноты, ужасов и слухов. Вчера Благовещенские говорили, что издан декрет, по которому всякий, хотя бы неграмотный, может поступать в любое высшее учебное заведение, если он достиг 16-ти лет, причем бедноте и пролетариату отводится преимущество. Это уже delirium tremens [белая горячка (лат.)].

(22 [августа]) 4 [сентября]. Я не записывал ничего целую неделю; причина — мои передвижения, московские хлопоты и житье вне дома. Путь в Красный Холм был очень неприятен — дороги напомнили мне то доброе старое время, когда с Ниной мы ехали в Загранье в виде voyage de noce [свадебного путешествия (фр.)]. В Молокове — сетования Александры] Ивановны] и ее супруга на современные события; старое поколение поняло, что оно ничего от нового строя не получит. Дорога до Сонкова прилична, но далее — настоящий пандемониум. Сначала я стоял на тормозе, причем был свидетелем спора между большевицким офицером, вооруженным шашкой и нагайкой, и рабочим Экспедиции заготовления государственных бумаг, очевидно, меньшевиком или с.-p.; спор носил ожесточенно страстный характер, с тоном угрозы со стороны «офицера», который, вероятно, из прежних ускоренных прапорщиков. Потом меня приютила в купе 2-го класса дама, ехавшая с 4-мя детьми, и я чувствовал себя счастливым; от Бологого до Чудова я ехал уже в другом месте, также в ногах дамы, спавшей с ребенком.

В Волхов поезд опоздал, пароход был пропущен, и я сидел 8 часов на ст. Чудово, превращенной в грязнейшую клоаку, и, чтобы получить право взять билет в Новгород, я должен был заплатить рублевую подать в местный совдеп. Пока я был в Чудове, прошел эшелон Красной Армии — лошади и материальная часть в хорошем виде, люди с обычными физиономиями, на которых написано нахальство, самодовольство и все, что угодно, кроме воинского духа; в каждом вагоне, кроме «солдат», была девка, скверная, дешевая петербургская девка; если все такие солдаты РСФСР, то с ними не победить. В Новгород я приехал в 7 часов вечера, 15/28; пошел пешком и, дойдя до Софии и Волхова, был сразу поражен красотой города; пройдя на Торговую сторону, я уже не мог обойтись без извозчика и нашел его за 5 рублей; извозчиков в Новгороде больше, чем в Москве.

Я пробыл в Новгороде от 15-го вечера до 18-го — 1 час дня. Мои впечатления резко делятся надвое — хлопоты о брате и сам Новгород. Приехав, я узнал, что брат в тюрьме, арестованный на улице по доносу за нерегистрацию, которой он подлежал как офицер; в «чрезвычайной комиссии», которая есть и в Новгороде, он, кроме того, поругался с тамошними латышами. Я ставил себе задачей выяснить его положение, добиться с ним свидания и содействовать его освобождению. Выяснилось, что он числится за чрезвычайной комиссией, которая должна передать его в ревтрибунал. Освободить его, пока он за чрезвычайной комиссией, конечно, нельзя; я насилу добился там свидания с ним. Вот как это было: я являюсь в чрезвычайную комиссию, наполненную девками-латышками; меня посылают в комнату, где сидит одна такая особа.

Я излагаю просьбу, она удаляется и приносит мне ответ невидимого божества — нельзя. Я прошу личных переговоров с этим божеством, которое называется «товарищ Ватин (?)», коренастый латыш с тупым лицом и грязными ногтями, в красном галстуке и грязном пиджаке. Я опять излагаю просьбу и предъявляю свои документы: бумажка, выданная мне на право возвращения в Москву из учреждения, называемого «Совдеп — комиссия по эвакуации», производит на него впечатление, и он дает мне разрешение на свидание. Пока писали
мне бумажку, он вдруг опять подскочил ко мне и спросил: «А где вы узнали мою фамилию?» — желая этим что-то выведать. «Да у вас на двери она значится», — ответил я, указывая на соответствующий плакат. Злобный дурак отошел с кривой усмешкой. Выяснив положение в данный момент, я стал добиваться скорейшего облегчения его участи после передачи его в ревтрибунал.

Я беседовал по этому поводу с военным комиссаром губернии (он же председатель трибунала), бывшим военным следователем Макаровым, с председателем народного суда, бывшим судебным следователем Васильевым, и с следователем при трибунале Куприяновым (из интеллигентных военных чиновников). Все обещали мне содействие и были очень любезны; но видя этих людей из бывших судейских в роли болыпевических судей, я дивился глубине разврата, в который впал русский народ. Я уехал, повидавшись с братом и заручившись обещанием, что меня вызовут, если в этом явится надобность; освободить брата обещали через недельку или полторы. Теперь я боюсь, что ранение Ленина затянет дело.

На осмотр Новгорода я мог употребить урывки от первого дня, половину 2-го и утро 3-го. Если бы Новгород был не в России, то в него бы ездило множество туристов; он был бы предметом паломничества; у нас он забыт и запущен, хотя последнее придает ему особую прелесть. Из памятников я осмотрел Софию, Нередицы, Юрьев и Антониев монастыри и одну или две церкви. Впечатление было громадное; кроме того, я обегал все валы, которыми Новгород окружен. Как-то особенно живо чувствовалась прежняя жизнь Новгорода, особенно на Софийской стороне, где улицы остались такими же кривыми и пересеченными, как в старое время, тогда как на Торговой — все были перепланированы, вероятно, после пожара; такое же чувство при виде Волхова и его набережной, где склады леса и Гостиный двор выходят, опять-таки как в старое время, прямо на реку. Прекрасен вид с моста в сторону Ильменя, замыкаемый Городищем и Юрьевым монастырем — необычайная ширь и многоводие.

Но наибольшее впечатление оставляет одинокая Нередицкая церковь на холме с несколькими домиками вблизи. Кто строил ее, кто и по чьему почину писал эти фрески? Вековое молчание; поросшая былью и забвением старина, яркий след прошлой жизни, затерявшийся среди современного хаоса; квартира брата на окраине города, и окна его прямо смотрят на Нередицы; а с холма чудесный вид — равнина во все стороны, на которой, кроме города, видны монастыри: Кирилловский, Сковородский, Хутынский и отдельные церкви, ровесницы Нередицкой, — Болотово, Ковалево и др. Придя в Городище, я долго сидел на откосе, вспоминая, как отсюда же смотрели на запретный для них город княжеские наместники. Здесь мне удалось переехать на тот берег Волхова в Юрьев, наиболее богатый (до большевических декретов) из новгородских монастырей. Фотий устроил его великолепно на Орловские средства, не особенно испортив, впрочем, собор XII века с типичными 3 главами и столпом-башней; но теперь монахи все разбежались почти, и я ходил по монастырю словно по замку спящей красавицы.

За монастырем под вековыми ивами с вымытыми водой корнями — дивный вид на Ильмень. В Антониевом монастыре мне не удалось проникнуть внутрь церквей — все было заперто, и ни одного отца я не встретил. София очень напомнила мне Киевскую; она, впрочем, немного поменьше; - ее реставрация, произведенная в последние годы, еще слишком свежа, но впечатление все же очень сильное; а когда я смотрел Спаса (нереставрированного) в среднем куполе с его легендарной десницею, мне хотелось, чтобы десница хоть наконец разжалась и поразила порочное и низкое человечество. Детинец, стены которого все целы, наполовину окружен городским садом, деревья которого обрамляют стены, как парк Гейдельбергского замка, — и этот угол прекрасен в своем запустении.

Назад я поехал пароходом до ст. Волхов. Река полноводьем напоминает Неву; берега частью плоские, частью холмистые, местами очень красивые и живописные; я наслаждался, и, как накануне во время прогулки в Нередицы и Городище, я забылся и забыл о современности. Проехавши Колмово, исторические воспоминания о старом Новгороде исчезают; их сменяет Аракчеевщина: его казармы и бывшие военные поселения, Кречевицы, Муравьевские, Селищенские казармы, с соединяющими их шоссе, обсаженными березами; грандиозны и хозяйственные постройки. Еще недавнее оживление (здесь во время войны стояли запасные части) сменилось теперь пустотой и частью даже разорением; говорят, в последнее время солдаты, не желая даже таскать дрова, рубили пол и им себя топили. Станция Волхов пробудила меня к нынешней скорбной жизни: опять стояние на тормозе, а потом ночь в дачном вагоне с невозможностью даже прислониться, при мучительной неизбежности слушать громкий разговор 4 горилл о современных событиях.

(3) 16 [сентября]. Получил письмо из Новгорода, которое прилагаю к дневнику. Оно показательно для того, как господствующие люди производят репрессии в будущих поколениях — такой способ действий должен пробудить ужас и отвращение. В результате надо ехать в Новгород, вызволять брата; на это уйдет дней пять. Общее положение без перемен — никаких новых вестей или слухов; сообщений с западного фронта нет. Вчера была свадьба двоюродного брата жены — Миши Дольника; ужасно странное чувство я испытывал — точно происходило что-то давно забытое и явно контрреволюционное.

9/22—13/26 [сентября]. Вторая поездка в Новгород. Что за ужас ездить по железным дорогам. Вот моя одиссея. Я выехал из дома в 6 часов вечера 9 сентября. На Николаевском вокзале я долго сидел у кассы на своем чемодане в ожидании выдачи билетов; на скорый поезд, отходящий в 9 часов, меня не пустили; это — поезд привилегированных советской республики, поезд новых буржуев и патрициев демократии. Выдали билет на ускоренный поезд, выходящий в 10 часов вечера. Чтобы попасть в вагон, т. е. даже чтобы выйти на платформу, установлена очередь; я занял место в конце, который был около входной двери; очередь медленно двигалась; когда я добрался до вагона 2 класса, то мне удалось занять место в купе, в котором уже сидело 10 человек; я был 11-м. потом набился и коридор; в этом состоянии мы ехали всю дорогу; то же самое было и на обратном пути.

Я не могу сказать, чтобы публика была злой и друг к другу неприятной; напротив, и туда и обратно все люди, скученные в купе, были взаимно расположены, кротки и предупредительны; господствовал оттенок грустной насмешки относительно положения вещей; на обратном пути стонали только некоторые, потому что была забита народом уборная, в которую доступ был совершенно прегражден; да еще тяжко было от недостатка воздуха; когда ехали туда, то окно открывали на стоянках; на обратном пути открыли щелку, пока не запротестовали русские люди, ненавидящие свежий воздух. Ускоренный поезд добрался прилично до Твери, но затем прицепили товарный паровоз, с которым до Вишеры мы опоздали на 2 часа. Одно время я даже боялся, что мы к 2 часам опоздаем в Чудово.

Из Чудова до Новгорода я ехал в 4-м классе, совершенно пустом, так что я мог отоспаться за бессонную ночь; точно так же и возвращение до Чудова было отличным — я вторично ехал по Волхову; погода была вполне удовлетворительной, и я опять любовался широкой и полноводной рекой и ее интересными берегами. Моей задачей в Новгороде было освободить брата; я достиг этого, и притом скоро и без большого труда; очевидно, психологический момент настал. В Чрезвычайной комиссии я довольно скоро добрался до ее начальника, т. е. председателя, который принял от меня прошение и предложил достать ему справку о «политической благонадежности» брата. Я обратился к комиссару дивизии, к которому он меня послал, который, в свою очередь, адресовал меня к уже известному мне с первой поездки губернскому комиссару Макарову; очень характерно, что комиссар дивизии, простой рабочий в косоворотке, говорил — «моя дивизия»; хоть я и не офицер, но мне было больно и обидно слушать, как он это изрекал. Макаров был так же любезен, как и в первый раз, и обещал переговорить с председателем ЧК; этот разговор решил дело.

Не менее характерно, что выяснилось, что прежний состав Новгородской ЧК — товарищи Василит и Ватин [?] — обвиняются в разграблении какого-то из Лифляндских казначейств при эвакуации тамошнего края. В среду 12-го/25-го брата выпустили, причем Макаров передал чрез меня совет — уехать из Новгорода; завтра ждем его в Москве. Жизнь его действительно была в опасности и сохранилась только по случайности, о которой писал мне Бок. Обстановка расстрела была ужасающей; соузников брата вывели в поле и расстреливали, как рябчиков, а одного, не убитого сразу, добивали в упор; убийцами были мальчишки красногвардейцы, а распоряжался — бывший кавалерийский полковник Ниман или Нейман; таковы нравы Совдепии. Между дела я опять бродил по чудесному Новгороду; был кое-где в церквах и в местах, в которых ранее мне быть не довелось; я уехал под тем же впечатлением очарования, как и в первый раз.

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Tags: Великий Новгород, Новгородская губерния, Чудово, Юрий Готье, воспоминания
Subscribe

Posts from This Journal “Новгородская губерния” Tag

Buy for 110 tokens
Несколько лет назад попала я на конференцию по арт-терапии. Последнюю в своей жизни. Проходила она под эгидой Союза Художников, посему открывал конференцию Церетели. При первом же взгляде на него я почувствовала, что оказалась участницей какого-то фарса. Великий скульптор был столь откровенно…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment