Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Categories:

Переводчик "Голубой дивизии" Владимир Ковалевский. "Новгород и его окрестности в 1941–1942 годах"

С разрешения издательства публикую фрагмент из книги: Испанская грусть: Голубая дивизия и поход в Россию, 1941–1942 гг. : воспоминания В.И. Ковалевского / Перевод с испанского В.Л. Хейфеца. Под ред. О.И. Бэйды, Ш.М. Нуньеса Сейшаса. - М.; СПб. : Нестор-История, 2021. — 208 с., ил. ISBN 978-5-4469-1823-2.

Испанское издание воспоминаний: Beyda O., Núñez Seixas X. M. Un ruso blanco en la División Azul. Memorias de Vladimir I. Kovalevski (1941). Barcelona: Galaxia Gutenberg, 2019.

Купить книгу: https://nestorbook.ru/uCat/item/1569

Аннотация: Владимир Иванович Ковалевский был из поколения русских офицеров, так и не закончивших «свою» войну. Пройдя Первую мировую и не приняв революции, Ковалевский оказался среди первых чинов Добровольческой армии, а в 1920 г. ушёл с белыми из Крыма. Затем были служба во Французском иностранном легионе, учёба в Королевстве Югославия и война на стороне генерала Франко в Испании. Летом 1941 г. Ковалевский записался в качестве переводчика в испанскую 250-ю дивизию вермахта, известную как Голубая дивизия, с которой отправился в поход против СССР. На Новгородчине он во всей полноте увидел мрачную картину страданий мирного населения «под испанцами» и пережил надлом, разочаровавшись в иллюзиях и собственной неприглядной роли «чужого среди чужих». Весной 1942 г. Ковалевский вернулся в Сан-Себастьян, где по горячим следам написал «в стол» эти мемуары, так и не увидевшие свет при жизни автора. В них — несбыточные надежды русского зарубежья, незнакомый взгляд «с той стороны фронта» и метания одиночки, совершившего роковой выбор.



ОГЛАВЛЕНИЕ

«Белый, синий, красный»: русские эмигранты, 250-я дивизия вермахта и СССР
«Длящееся поражение»: таксисты в чинах
«До странного то же самое»: русские солдаты генерала Франко
«Замок из песка»: белоэмигранты и операция «Барбаросса»
«Немецкие запреты, испанские нужды»: эмигранты в 250-й дивизии
«Паненка мучо кррасива!»: испанцы о русских, русские об испанцах
«Ушедшие натуры»: русские о русских и о себе
«Загадка жизни»: Владимир Иванович Ковалевский
«Сказ о тёмных временах»: русский взгляд на испанскую войну
В.И. Ковалевский. Синяя дивизия и поход в Россию

Часть первая. ПУТЬ
Июнь 1941 г. Сан-Себастьян
Бургос
По дороге в Германию
Лагерь Grafenwöhr (Бавария)
По дороге в Россию

Часть вторая. РОССИЯ
Первые впечатления
Новгород и его окрестности
В окопах
«Главная квартира»
В штабе дивизии
Русские переводчики
2-е отделение Guardia Civil
Охота на партизан
Развязка
Комментарии



Новгород и его окрестности

Не могу поверить истории прошлого, убедившись в том, как пишется история настоящего…

Доехали довольно быстро до Новгорода или, вернее, до того места, где раньше был Новгород… Вместо города мы увидели одни только развалины. От города Витебска сохранились ещё нетронутые окрестности, а здесь — ничего или почти ничего. Многочисленные храмы в византийском стиле высятся одиноко среди руин. Большинство из них с куполами, «осаженными» на сторону, но есть два-три полностью уцелевших. Уцелели также стены Кремля и, как ирония судьбы, на главной площади — памятник Тысячелетия России… И всё же в этом исчезнувшем с лица земли городе ещё живут жители, как я впоследствии мог убедиться. Но на этот раз мы не задержались в городе — надо было спешить. Остановились где-то в тростниках далеко за городом. После того как сгрузились, вызывают меня к коменданту (майору). Он, как и капитан Fernandez и два человека «из связи», углубляемся в какие-то заросли. После долгого рассмотрения и обсуждений карты майор приказывает мне вести их в два смежных села — Большое и Малое Лобаново. После долгих блужданий находим первое из этих сёл. Вопреки своему названию село очень небольшое: хат мало, и для размещения солдат на ночлег староста предлагает нам отвести большие колхозные сараи.

В полуверсте — Малое Лобаново, но там уже немцы. Втиснуть наших солдат туда нечего и думать. Наши роты начинают прибывать. Я рыскаю по селу, чтобы как-нибудь устроить офицеров и хозяйственную часть. Начинаются вечные хлопоты о картофеле — продукт, без которого испанцы не могут представить себе своего пребывания в селе. Увы! Раз уж мечты о «белом хлебе в России» лопнули, надо хотя бы наверстать на картошке. И, надо сознаться, картошку они пожирали в таком количестве, что на день батальону едва хватало тысячи килограммов. И это только казённая закупка. Кроме того, каждый солдат, украв, купив или выпросив, варил для себя отдельно. Итак, когда patata (картошка) для солдат и молоко для офицеров и «привилегированных» были обеспечены, меня вызывают к майору, где меня ожидает сюрприз — мы не туда попали… Надо идти в другие два селения, Большие и Малые Хлевища, отстоящие за 15 вёрст. Печальное недоразумение произошло из-за незнания командиром батальона русского языка карт. Теперь, когда всё напутано, обратились ко мне. Предоставили карту в моё распоряжение: «Выводите!»

Спускалась ночь, и начал моросить дождь. Грязь непролазная. Люди усталые. Обоз ещё не подошёл. Надо искать проводника. По совету Киплинга, предпочитаю довериться юноше, почти ребёнку. Предварительно спросил этого мальчишку, знает ли он дорогу как свои пять пальцев и сможет ли ориентироваться ночью. Для большей уверенности расспросил отдельные детали пути, и мы двинулись. Захватили с собой лишь одну крестьянскую подводу для патронов. Предстояла тяжёлая ночь для людей, особенно для пулемётчиков, несущих на плечах части разобранных пулемётов. Тьма была кромешная, особенно для меня, который так плохо видит ночью. По разбитой дороге скользим, спотыкаемся, падаем. Путь кажется бесконечно долгим. Не раз уже адъютант подбегает ко мне, спрашивая, уверен ли я, что идём по правильному пути. Чувствуется как бы недоверие ко мне. Наконец пересекаем линию железной дороги, которая, по словам проводника, на полпути к цели, и упираемся в проволочное заграждение. Что делать? Возвращаться уже поздно. И, доверяясь вполне проводнику, разбираем это заграждение, заваливаем встречный ров брёвнами и оказываемся в центре немецкой позиции, к несказанному удивлению немцев. В эти минуты майор и особенно адъютант считали меня или сумасшедшим, или предателем. Впоследствии они в этом признались.

Нам указали дорогу на шоссе, вступив на которое, все оживились. Но мы ещё долго бродили, пока добрались до Хлевищ. Но оказалось, что здесь нам не надлежало расквартировываться. Здесь помещался только штаб полка. Нам надо было идти ещё километров 7–8. Переменили проводника и пошли. Глубокой ночью достигли селения Большие на берегу озера Ильмень. Долго бродим по селу, отыскивая хату старосты. Стучим. Испуганный женский голос сообщает, что хозяин уехал в Новгород. Требуем «бригадира» или его заместителя (по-старому — «десятский»). Но женщина не спешит исполнить наше требование. Требуется особая настойчивость, чтобы заставить её повиноваться. Но долго приходится ждать её возвращения, и майор и адъютант начинают ворчать, обвиняя меня в отсутствии распорядительности. Когда наконец появляется бригадир, начинается обход села в поисках помещений для людей батальона. Дело нелёгкое, особенно ночью: труднее всего с господами офицерами и «привилегированными». Этих последних много, и они всегда недовольны. Все эти писари, каптенармусы, оружейные мастера или люди, просто близкие к командиру батальона и роты, — сплошное несчастье. Вспоминается поговорка: милует царь, да не милует псарь. Не знаю, как в других армиях, но в испанской приходится зависеть от «псарей»…

Мы почти уже закончили расквартирование батальона, когда на одной улице к нам присоединяется какой-то субъект, настойчиво сопутствующий нам в наших поисках. Обращаю на это внимание бригадира: «Что это за личность и что ему от нас нужно?» «Да ведь это староста», — был ответ. Оказывается, никуда староста не ездил, а только когда мы постучали в его дом, он, услышав русский разговор, счёл нас за партизан, оперирующих в этих местах, и счёл за благо скрыться. И это так понятно. Тяжела судьба этих прибрежных ильменских сёл: когда стоят здесь немецкие части, они страдают от поборов и нескончаемых реквизиций; в их отсутствие их посещают партизаны и даже отряды советских регулярных войск с той стороны озера. Этот староста, весьма предусмотрительный, показал себя впоследствии очень дельным. Мы простояли в селе около недели, и, насколько возможно, я с ним образцово поставил снабжение наших частей как продовольствием, так и топливом. Последнее являлось вопросом насущным, ибо как-то вдруг наступили зимние холода. И как сейчас помню, 7 октября выпал уже первый снег, который уже не исчезал до конца зимы.

Под съестными продуктами надо понимать, главным образом, картофель — единственный ресурс этой обнищалой страны. Покупали мы его по 3 марки за сто килограмм — цена, установленная немцами для свободной торговли. Увы, так как за марку вообще ничего нельзя было купить, то это был сплошной грабёж. Сами же немцы для потребностей своих войск реквизировали по цене 1,75 марки за 100 килограммов. И, кроме того, требовали совершенно даром картофель для прокормления военнопленных. Эта последняя сдача выполнялась населением особенно охотно и с поразительной быстротой. За полчаса-час бабы приносили с десяток мешков и погружали на подводы, идущие в лагеря военнопленных. «Наши не должны голодать», — перешёптывались бабы. И редкая из них не смахнёт слезинку, вспоминая своего сына, мужа «там»: «Пусть он будет в плену, лишь бы только был жив…»

Но нашим испанцам никогда не было довольно. Несмотря на то что каждая рота на своей кухне варила ежедневно больше ста килограммов картофеля, который я закупал, каждая куча добровольцев, расквартированная по хатам, обязательно хотела приготовлять себе картофель отдельно. Если не могли выменять или выпросить, то просто крали. И как раз в этом селе взломали дверь погреба и выкрали шесть мешков заготовленного для посева картофеля. Староста вопил, протестовал, угрожал жаловаться немецким властям. Я его успокоил как мог, обещая разыскать виновников и заплатить за украденное. Виновников найти было нетрудно, я их знал, но наказать их я был бессилен. Всё делалось с ведома и даже по инициативе хозяйственных чинов (suministros). Эти «господа», большей частью «партийные», сделали из «похода в Россию» выгодное предприятие: обогащались, сделали служебную карьеру (и какую!) и для удовлетворения чисто испанского тщеславия, которое не брезгует никакими средствами, разукрасили грудь знаками отличия, начиная от Железного креста и до бесконечных испанских орденов, созданных специально по этому случаю.

Начальство почему-то рассчитывало на долгое пребывание в этом селе. Я со старостой предпринял ремонт помещений для людей, а для лошадей почти заново отремонтировали конюшни. К сожалению, это был даром затраченный труд. Мы здесь не задержались. От этой деревни у меня остались впечатления об образах советских девушек. Хата, в которой я жил, принадлежала двум сиротам-девушкам. Более скромных, застенчивых и трудолюбивых трудно себе представить. С утра до вечера на ногах. Никакой труд для них не был тяжёл, ибо в колхозах женщины привыкли делать всё, и даже пахать и косить. Они всем, чем только могли, старались мне услужить, делясь со мной последним съестным. И к стыду своему должен сознаться, что от последнего не приходилось отказываться, ибо по идиотскому нашему распоряжению я числился и жил при штабе, а кормиться я должен быть ходить в другое село за три километра. Поэтому иной раз в дождь я предпочитал не ходить «за тридевять земель киселя хлебать».

Но как контраст моим хозяйкам была девушка, исполнявшая обязанность «бригады» в колхозе: интересная, 18–19 лет, окончившая гимназию и жившая прежде в городе, очень быстро освоилась с испанским языком, и наши chicos (парни) почти все положительно ошалели от неё. И какие они ни были лентяи, никогда она не имела недостатка в добровольных рабочих руках там, где она заведовала работами. Наконец, когда менее всего мы могли ожидать, получили мы приказ выступать. В батальоне царила последнее время неразбериха, так как прибывший вновь майор (comandante) Enrico расхворался и трудно было разобраться, кто из двух присутствующих майоров командует батальоном… Поэтому всё шло через пень-колоду. Приказ собираться был дан ещё ночью, но меня не потрудились предупредить. Догадался я лишь по тому, что на рассвете узнал, что батальон уже собрался за околицей села. Тяжёлые немецкие повозки, запряжённые чахлыми лошадьми, с трудом двигались по улицам, занесённым снегом.

Для меня было ясно, что на них далеко не уедешь. Поэтому я мобилизовал в селе четверо саней с упряжкой («тройка», как их окрестили испанцы), по расчёту — одни сани на роту. Но на это потребовалось время, и я, по-барски восседая на санях, догнал свой батальон уже через несколько километров. Без этих саней нам пришлось бы очень трудно, так как немецкие повозки были совершенно непригодны на русских дорогах, особенно зимой. Наши бедные лошади скользили, падали и выбивались из сил, чтобы сдвинуть с места тяжёлые повозки. Переход был небольшой, но мы потеряли почти целые сутки. В конце концов мы самое необходимое — пулемёты, патроны и съестные продукты — перегрузили на сани, а подводы оставили. В пути, в одном из сёл, мы были свидетелями печальной картины деревенского пожара. Пожар этот был вызван небрежностью войск. Эта небрежность, легкомыслие и полное презрение испанцев к интересам жителей сделали из наших «завоевателей» какую-то язву для населения. Жители боялись постояльцев испанцев как огня. И если по иными сёлам далеко в тылу возникали пожары, то крестьяне с покорностью, свойственной только подсоветскому обывателю, говорили: «Это испанцы подожгли…»

Так было и здесь: изба, где ютились две бедные семьи, уже догорала. Обугленные трупы лошадей распространяли запах жареного мяса, а обезумевшая от горя мать металась, отыскивая своих трёх малолетних детей. Два-три развязных испанца и с ними какой-то хлыщеватый офицер разглагольствовали с шуточками и прибауточками о «странном совпадении»: как мог костёр, разложенный внутри сеней, поджечь соломенную крышу?.. А то, что именно они были виновниками горя, причинённого этим бедным, уже всё потерявшим русским людям, им даже в голову не могло прийти. Но комических сторон в этом «приключении» они находили много. Меня взорвало. Забыв всякую субординацию, я «одёрнул» офицера, указав ему на неуместность шуток и что это особенно не к лицу ему, раз он, по-видимому, был виновником пожара. Устыдил его, указав на нищету пострадавших, и посоветовал ему хотя бы чем-нибудь помочь. Это, мол, не только рыцарство, но и долг.

Офицер вначале опешил, затем покраснел и предложил организовать сбор среди многочисленных глазеющих испанцев. В четверть часа собранная сумма достигла 615 марок. Для распределения её среди пострадавших офицер, вероятно, весьма неплохой человек, позвал меня и старосту, спрашивая нашего мнения. Лично он настаивал, чтобы дать 500 марок хозяйке сгоревшей хаты, а 115 — квартирантке с тремя детьми. Я и староста предложили поделить пополам. Но испанец настаивал на своём мнении, но обещал увеличить сумму сбора. Не знаю, чем дело кончилось, так как наш батальон тронулся в путь. Думаю, что всё-таки деньги были вручены погорельцам…

В окопах

Проходим город Новгород. По обеим сторонам улиц одни развалины. Где-то вдали громыхает тяжёлая советская артиллерия, снаряды которой рвутся совсем близко. По понтонному мосту переходим на ту сторону реки Волхов, в бывшую старую Торговую сторону: полуразрушенные здания, сады, а главное — монастыри, монастыри… Из хибарок с окнами без стёкол и с крышами без дранок высовываются любопытные головы. На углу бывших улиц стоит девушка в синем спортивном костюме. Золотистые косы обрамляют её милое полудетское лицо. Голубые глаза ласково улыбаются. Забывается война — ведь такие приветливые лица могут быть только у русских женщин. Такими были наши матери, наши сёстры. Уставшие испанцы — и те приободряются. Сыплются дешёвые комплименты: «guapa, guapa» (красавица), «rubia» (блондинка)… Но надо спешить: спускаются сумерки, а идти ещё далеко. Вот уже на окраине города, Городской сад. Половина вековых деревьев разбита снарядами и авиационными бомбами, но ещё кое-где сохранились пёстрые киоски, и над заброшенными аллеями висят кое-где грязными лохмотьями цветные бумажные гирлянды. С реки дует холодный пронизывающий ветер. С ужасом думается о предстоящей ночи. Жутко. Неугомонные болтуны — и те притихли.

Выходим в поле, и здесь, на пригорке, со всех сторон обдуваемом ветром, делаем привал. Холодно, людям негде присесть. Закусываем стоя. Съедаю полагающуюся мне порцию мясных консервов, но чувствую ещё больший голод, чем прежде. Да и неудивительно: небольшую банку консервов надо разделить на семь частей, а банку побольше — на десять человек. «Аристократия», причисленная к кухне или к артельщику, бесстыдно, на глазах у всех насыщается более основательно: здесь и рыбные консервы, и масло, и варенье. Всё обильно орошается водкой или коньяком. Большинство солдат роты делает вид, что не замечает пиршества своих привилегированных сотоварищей, но более слабые духом и более беззастенчивые болтаются вокруг пирующих в надежде получить от пресытившегося «сеньора» что-либо из съестного, а главное — глоток так приятно согревающего алкоголя. <...>

С моими неоднократными хождениями с позиции в штаб дивизии связаны некоторые воспоминания. Одним из них является моя находка в одном из полуразрушенных домов пригорода Новгорода богатой библиотеки. Как я обрадовался, найдя после многих лет отсутствия русских книг тома сочинений Аксакова, Гоголя, Салтыкова-Щедрина и много книг по истории. Глаза разбегались при виде этого богатства. Но возникал вопрос: как использовать это богатство? В окопы я мог принести одну-другую книгу, но как там читать, когда не света? Хранить невозможно, так как сгниют от сырости, да и испанцы могут забросить куда-нибудь по небрежности. Мне удалось прочесть лишь две-три книги из всей библиотеки. Я знал, что во многих домах Новгорода сохранились библиотеки, а во Дворце, где помещался штаб полка, была публичная библиотека большой ценности. Жалко было бы, если бы все эти сокровища были разграблены, затоптаны в грязь или развеяны по ветру. Как тяжело видеть горы трупов, рассеянных по полям нашей Родины, такое же чувство появлялось при виде уничтожения произведений русского гения — книг и исторических памятников. У меня возникла мысль: пока не поздно, спасти хоть часть того, что завтра неизбежно погибнет. При штабе полка находился в качестве переводчика наш поручик (teniente) Н.Е. Кривошея, хороший человек. С ним я и поделился своими мыслями, прося его содействия, чтобы мне было разрешено посетить в Новгороде дворец и другие уцелевшие библиотеки, чтобы извлечь оттуда наиболее ценное. Подыскав какое-либо подходящее помещение, можно было бы сохранить там книги до лучших времён. Но увы, из этого не получилось ничего.

Мне часто приходилось встречаться с другим русским, тоже испанским офицером, поручиком (teniente) Гончаренко, прикомандированным к штабу нашего 263-го полка. В нашем тылу он был единственный человек, с которым можно было поделиться впечатлениями. Один раз мне было поручено отвести в штаб группу русских баб, обвинённых в шпионаже, пойманных на нашей батарее. Они копали картошку на своём поле, и испанцам это показалось подозрительным. Я их привёл в штаб, и поручик Гончаренко быстро ликвидировал дело, приказав выпустить их на свободу, к великому неудовлетворению испанцев. С этим моим соотечественником произошла странная метаморфоза. В Испании он был одним из немногих русских, кто быстро ассимилировался с местным населением: выпивал с ними, играл в карты, ухаживал за интересными женщинами, среди которых он, видно, пользовался успехом, и его карьера была обеспечена, чему гарантией было его офицерское звание. Но едва он ступил на русскую землю, как весь его «эспаньолизм» как рукой сняло. С собутыльниками-испанцами он часто заводил ссоры, отрицая всякую мощность испанской культуры и непогрешимость католицизма; открыто высмеивал петушиную храбрость испанских caballeros, противопоставляя ей спокойное бесстрашие русских.

Один раз мне пришлось быть свидетелем этого «непонимания», когда я прибыл с советской газетой на немецком языке, сбрасываемой с аэроплана. Там была помещена речь Сталина, произнесённая в годовщину революции и игравшая на патриотических струнах русского народа. В результате произошла крупная словесная распря между Гончаренко и испанскими офицерами. Уходя, я наедине предупредил Константина Андреевича об опасности откровенных излияний перед испанцами, отличающихся мстительностью и беспощадностью. И действительно, я, помимо моего желания, оказался пророком: в феврале месяце 1942 года он погиб при невыясненных обстоятельствах на льду озера Ильмень во время ночного набега на красных. Штабом дивизии была назначена даже специальная комиссия для расследования, и в ней участвовал наш русский поручик Легиона Али Гурский,
который не постеснялся бы сказать всю правду начальству. По-видимому, легко раненый Гончаренко не был подобран испанцами и замёрз при тридцатиградусном морозе. Одно только обстоятельство не поддаётся объяснению: в ту же ночь и в тот же час, что и Гончаренко, умерла его любимая невеста Нина Жемчужникова, служившая фельдшерицей в одной из больниц пригорода Новгорода. Это одна из тайн, не поддающаяся объяснению… <...>

Когда я познакомился с капитаном Martinez, жандармским капитаном, то первое впечатление от него было весьма благоприятное. Ближайшим его помощником и сотрудником был немецкий лейтенант, бывший связью 2-го отделения с немцами. Без него капитан Martinez, несмотря на свой опыт по сыскной части, ничего не достиг бы. Этот немец раньше служил в Испанском Легионе, говорил по-испански с лёгким немецким акцентом, жил довольно долго в Испании и имел испанское подданство. Несмотря на это, он сохранил свои немецкие черты: сдержанность, усердие к службе и отсутствие религиозного фанатизма. Это он настаивал на моём переводе в жандармерию (Guardia Civil) в качестве переводчика. Но командовал отрядом этой жандармерии поручик-испанец, полуграмотный из солдат, вся обязанность которого сводилась к сбору «трофеев от благодарного населения». Одной из статей его дохода были солдатские пайки, так как когда жандармы отправлялись в «экспедицию», то всё их питание (за исключением хлеба, сахара и табака) ложилось на плечи населения. В остальных вопросах — охрана штаба, разведки и допросы — он ничего не понимал.

В этом случае главным советником капитана был бригада (подпрапорщик) Zeiss. С ним мне главным образом и приходилось иметь дело, так как я ему непосредственно был подчинён. В центральном бараке штаба Дивизии я прожил недолго. Вернулся Перчин, место которого я занимал, а затем бригада настаивал, чтобы я перешёл к нему, так как он всегда хотел иметь меня под рукой. Я переселился в барак к бригаде. Это был огромный полутёмный барак без перегородок, наполненный дымом и чадом от двух больших печей, горевших день и ночь. Дверь поминутно открывалась, кто-нибудь входил или выходил, напуская холодного воздуху. Снимать шинель нечего было и думать, так как тёплое местечко около печки полагалось лишь привилегированным, к числу которых принадлежали бригада и штаб его друзей, но не я… К их числу принадлежал почтенный по возрасту капрал (cabo) жандармерии Galleoti. Впоследствии, по уходу из Синей Дивизии, мне пришлось с ним познакомиться поближе и даже подружиться. Мягкий по характеру и на вид безобидный, но — увы! — был обуреваем жаждой обогащения.

Во время своих многомесячных скитаний по Германии его сопровождал огромный мешок с консервами, нераспределёнными между его сослуживцами. Он был каптенармусом, и, по испанским понятиям, неплохим… Если из всей этой привилегированной группы Galleoti был самым почтенным по возрасту, то самым молодым был фалангист лет 16–17, совсем ребёнок, очень милый и услужливый мальчик. Я его спросил, что он делает среди жандармерии и каково его официальное положение. Я был весьма удивлён, когда он весело ответил: «Я здесь арестованный». — «Как так? Что мог сделать такой малыш?..» Он, не меняя весёлого тона, ответил: «Я арестован за убийство». Я всё ещё думал, что это шутка, но он серьёзно мне ответил: «Я убил alcalde (городского голову) города Новгорода». И, не ожидая моих расспросов, стал подробно рассказывать все подробности этого преступления. Пришёл он со своим приятелем грабить 2-е отделение Guardia Civil и хотел снять кольцо с руки городского головы; тот стал защищаться: «А я тогда поднял винтовку и выстрелил. Не мог же я позволить, чтобы русский мог обидеть моего приятеля…» Ясно и просто. «Я не думаю, чтобы за это ему было большое наказание, — вмешался в разговор один из жандармов. — Во-первых, он действовал в состоянии законной самообороны, а во-вторых, велика вещь, одним русским больше или меньше…»

Мне отвели место на втором этаже полатей, предупредив, что завтра мне предстоит много работы. Ночью под двумя одеялами и шинелью не мог заснуть от холода, да и мой компаньон по койке был, очевидно, богат вшами. В полутьме барака даже днём невозможно было устроить охоту за вшами, так как в бараке было так холодно, что раздеться было невозможно, а снаружи был тридцатиградусный мороз. Утром начались мои «первые шаги» в жандармерии: бригада меня предупредил, что в Новгороде я должен был задержать одну шпионку, которая совершенно свободно говорила по-испански. «Вы должны узнать, где она научилась говорить в совершенстве по-испански и с какой целью, — сказал мне бригада. — Подозреваю, что она была в числе тех красавиц русских, которые были присланы в Испанию во времена красных».

Я знал шпиономанию испанцев, но бригада, кажется, в этом отношении побил все рекорды. Так как в легковом автомобиле капитана замёрз мотор, то пришлось ехать в Новгород на грузовике. Был сильный мороз, и я закоченел. Комиссия, назначенная для допроса, состояла из трёх человек: бригада и два жандарма. Один из них, по фамилии Lopez, был интеллигентнее других, но и отвратительнее всех: во всех случаях старался вину свалить на местных жителей и скрыть проступки испанцев. С первого же знакомства мы стали врагами, и он старался мне пакостить, где только мог.

В Новгороде, несмотря на кажущееся полное разрушение, ещё сохранились дома, годные быть обитаемыми, и одним из таковых было помещение бывшего музея, где и должен был состояться допрос. В это же время в нём помещался один из постов испанской жандармерии. Не знаю, при них ли или ещё раньше музей был разграблен полностью. Одно было ясно, что это дело испанцев, ибо, как мне сказала сторожиха, немцы из хранящихся там реликвий ничего не тронули. Кое-что из ограбленного продавалось потом в Испании, и надо сознаться, по высокой цене. Так, в Сан-Себастьяне икона, поднесенная царю Александру III после крушения в Борках (близ Харькова), котировалась в 25 тысяч песет! Так вот, пока мы в этом самом музее отогревались у гостеприимного огонька, проворный Lopez отправился за розыском виновной. Но недолго он заставил себя ожидать. Возвратился в сопровождении двух девушек. Если что в них поражало, это то, что одеты они были несколько более изысканно, чем те, которых мы обычно встречали кругом. Но, конечно, это кокетство было более чем относительно, ибо при общем разорении и бедности, которые царили вокруг, какой-нибудь новенький платочек на голове и не заштопанные нитяные чулки свидетельствовали почти о роскоши.

Не помню, кажется, звали их Катя и Наташа, и первая из них была предполагаемая шпионка. Уже с первого момента было ясно, что бригада переборщил в своих обвинениях. Знала эта девушка десятка 3–4 испанских слов вроде «beso» (поцелуй), «dinero» (деньги), «guapo» (красивый), «pan» (хлеб) и т. п. В большинстве случаев слова самые обиходные или схожие с французскими. И вследствие интеллигентности обвиняемой и её частого общения с молодыми испанцами это знание было так понятно и необходимо для неё. Не настаивал я на причинах её знакомства с военными, и по всему её поведению они были более чем объяснимы. Да она и не скрывала, что и среди немцев у нее было много «друзей». Во всяком случае, подсудного было очень мало. Бригада и сам попустил: было ясно, что из этого дела «ничего не высосешь». Лопез же и его сотоварищ изощрялись в дешёвых комплиментах тем, кого за час до этого готовы были расстрелять. Дело решено было отложить для получения новых улик, и когда мы с бригадой отправились в штаб, два наших сотрудника пошли сопровождать девушек, чтобы удостовериться о дне и часе ближайшей сессии суда. На это заседание я уже не был приглашен, по-видимому, в переводчике не испытывали нужду.

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Tags: Великий Новгород, Вторая мировая война, Испания, воспоминания, книги, партизаны
Subscribe

Posts from This Journal “Великий Новгород” Tag

promo philologist november 15, 07:57 5
Buy for 100 tokens
С разрешения издательства публикую фрагмент из книги: Ирина Зорина. Распеленать память. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2020. — 560 с., ил. ISBN 978-5-89059-395-5 Купить книгу: https://limbakh.ru/index.php?id=8062 Аннотация: Книга Ирины Николаевны Зориной — из разряда подлинных…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments