Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Categories:

Юрий Орлов: "Увернуться от века, который требовал от каждого «солги!» и «убей!» было невозможно"

97 лет назад родился Юрий Фёдорович Орлов (1924-2020), советский правозащитник, участник диссидентского движения, основатель и первый руководитель Московской Хельсинкской группы, доктор физико-математических наук, член-корреспондент Академии наук Армянской ССР, профессор Корнеллского университета с 1986 года. В своих мемуарах он так писал о своем детстве, которое пришлось на годы большого террора: "Летом 1936, когда я кончил начальную школу, в последний раз приехала в Москву бабушка: на меня с Петей посмотреть, заработать немного денег. Жить в деревне становилось все труднее, людям теперь нечем было платить ей, повитухе и швее. Была она стара и не могла подрабатывать зимами на фабриках, как делала до революции. Ее место в керосинной было занято и поэтому она нанялась смотрительницей в общественную уборную в Центральный парк — имея в своих расчетах и мой интерес.



Каждые летние каникулы мать пристраивала меня в крестьянские семьи в разные подмосковные деревни, но в это лето не получилось, и я торчал в городе. Теперь благодаря бабушке я проходил без билета в парк, вместо того чтобы проскальзывать туда через заборные дыры. Я рисовал Красные площади в секции изо, затем шел в гости к бабушке, потом ухаживал за кроликами и горохами в крошечном огороде Дома юного натуралиста. С горохами там делались опыты. Поработай бабушка подольше в общественной уборной, из меня, глядишь, получился бы со временем генетик (и попал бы я в лагерь за это), но она скоро вернулась в деревню. А через несколько недель мама, наконец, вышла замуж.

Загвоздка была в жилье, и она разрешила эту проблему, найдя две кельи в бывшем монастырском доме на Большой Полянке. Правда, они были на территории сверхсекретного военного завода, так что нам надо было проходить и домой и из дома через проходную. Ну и коммунальная уборная и прочие удобства были хуже не придумаешь. Но зато две комнаты были с отдельными входами. Жили в этих двух комнатах всего три человека из одной семьи и хотели с нами поменяться. Мать объяснила, что их было в два раза больше до прошлого года и что им захотелось уйти с того места, потому что, может, на новом месте они перестанут испаряться так быстро.

— А мы? — спросил я.
— Мы не испаримся, — ответила мать. — Их кто-то не любит.
— А если и нас не полюбят?
— Мы люди простые. Кому нас нужно не любить.
— А если их и здесь не полюбят? Примут за японских шпионов, как Мустафу.
— Собирай-ка лучше учебники!

Мустафа был инженер и друг моего отца. Когда я еще не учился в школе, а отец был жив, он и его жена Талочка часто приезжали в Москву по делам и ночевали у нас ради экономии денег. Как удавалось там разместиться восьмерым, останется за пределами земного понимания. Талочка была красивая и надушенная, я таращился на нее, она это замечала и смеялась. Но однажды она приехала одна.

— Мустафу арестовали, — проговорила она и зарыдала.
— За что? — спросила моя мать очень спокойно.
— Они говорят, он не татарин… японец… японский шпион.
— Шпион? — спросила мать.
— А разве он японец? — спросил Петя.
— Какой японец?! Я знаю всю его семью.
— Ну, так разберутся, — сказал Митя.
— Разберутся! Его уже убили!

Все замолчали. Она переночевала у нас, днем ходила куда-то, ей велели возвращаться домой и она уехала.

— Я напишу Талочке, чтобы не приезжала, — твердо выговорила мать.
— Ты что это? — удивился Петя.
— Ничего. Вы жизни не знаете.
— Это мы-то?
— Вы-то. Сегодня Мустафу, а завтра Федю. И концов не найдешь.
— Ты что, ухи ела или так ох… ела? — спросил Митя.

Отец молчал.
— Напиши, — сказала бабушка.
Мать письмо написала, Талочка больше не появлялась.

Мы переехали на новое место на Полянку. Наши кельи были по восемь квадратных метров, если считать по полу, и по четыре, если по потолку. Петя с Пизой и маленьким сыном Вовкой разместились в одной келье, мать со мной и отчимом (которого тоже звали Петей) — в другой.

***

Однажды в 1938 мы с мамой и отчимом ехали в трамвае, ведя обычный разговор о работе.

— У Левина с директором нелады, — рассказывала мать. — А лучше Левина снабженца не найти.
— Это не тот ли Левин? — спросил я игриво, намекая на доктора, которого обвиняли в отравлении Горького.

Мать запнулась, постепенно бледнея. Я посмотрел на отчима — тому бледнеть было некуда. Они стали незаметно продвигаться к выходу, мать тащила меня за руку. На повороте выскочили и с полчаса шли молча не оглядываясь. Потом огляделись. Никто за нами не шел. Тогда она набросилась на меня. Я никогда не видел ее такой разъяренной.

— Дурак! Идиот! — кричала она шепотом. — Нашел чем шутить! Ты не понимаешь? Не понимаешь?

Я виновато молчал. Я понимал. Мы только что вчера слушали по радио процесс над право-левым бухаринско-троцкистским блоком. Какой-то Левин был в том блоке. Левин во всем, конечно, признался, и, конечно, был приговорен к расстрелу. Газеты публиковали восторженные отклики бригадиров и писателей. Будь в трамвае писатель, я имею в виду писатель доносов, моя дурацкая шутка была бы неопровержимым доказательством, что и мать, и отчим, да и сыночек — участники лево-право-троцкистско-бухаринского блока, убийцы, шпионы и диверсанты. Это было предвидено безошибочно. (Через пятьдесят лет партия разъяснила, что блока не существовало в природе, но есть подозрение, что Горького отравили по указанию Сталина.)

Нам повезло: никого в нашей семье не арестовали. Но увернуться от века, который требовал от каждого «солги!» и «убей!» было невозможно.

В конце шестого класса у меня был друг по фамилии Метальников, имя я забыл. Может быть, он все-таки жив и прочтет эти строки. Метальников жил с матерью в Земском переулке, недалеко от Бабьегородского рынка, и мы часто после школы гуляли там, ведя умные разговоры. Но в тот день он упрямо молчал. Я приставал к нему, что-то шумно доказывая.

— Отстань, — сказал он наконец. — У меня вчера арестовали мать. Я совсем один.

Обреченность и отчуждение глядели на меня.

Мы молча пошли вдоль Москвы-реки. Шел лед, галдели ребятишки. Вороны высматривали, нет ли чего подходящего на льдинах. Я не спрашивал ни о чем. Мы дошли до Крымского моста и молча разошлись.
— Мам, — сказал я вечером, — у Метальникова мать арестовали, он один остался. Пусть поживет у нас? Ты же говорила: два ребенка лучше одного.

Мать долго, бесконечно долго молчала. Выходила. Входила.
— Ты не знаешь, — наконец сказала она. — Это трудно. Не получится.

Я опустил глаза. Почему-то не ожидал я отказа.
— У него родные есть? — спросила мать.
— Не знаю я.
— Спроси завтра.
— Ладно.

На другой день, однако, его в школе не оказалось. Я пошел в Земский переулок. Дверь в их комнату была заперта. Я стоял возле двери, охваченный тревогой. Подошла маленькая девочка.

— Ево заблали, — сказала она. — Заблали ево. Как влага налода.

В середине тридцатых годов возрастной ценз для арестов «врагов народа» снизили с шестнадцати до двенадцати лет".

Подписывайтесь на мой телеграм-канал: https://t.me/podosokorsky

Tags: СССР, Юрий Орлов, большой террор, диссиденты
Subscribe

Posts from This Journal “диссиденты” Tag

promo philologist september 12, 02:21 2
Buy for 100 tokens
Исполнилось 100 лет со дня рождения Станислава Лема (1921-2006), польского писателя-фантаста, философа, футуролога. Приведу фрагмент из его интервью, данного по случаю 150-летия со дня рождения Ф.М. Достоевского изданию "Przyjaźń" в 1971 году: "Достоевский принадлежит, на мой взгляд,…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment