Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Category:

Татьяна Касаткина. Ф.М. Достоевский о Церкви и Государстве. Часть I

Как связана самая загадочная фраза в произведениях Достоевского: «Мир спасет красота», - с его «почвенничеством»? Было ли почвенничество лишь этапом в становлении мировоззрения Достоевского, или оно пронизывает его сочинения от начала и до конца – во всяком случае, от «Хозяйки» до «Речи о Пушкине»? Каким образом почвеннические идеи становятся основой для провозглашения мирового значения Пушкина и всеобъединительного свойства русского народа? Ответы на эти заключающие в себе много парадоксального, на первый взгляд, вопросы может дать очерк философии Достоевского, которую правильнее всего было бы назвать органической.



Надо отметить прежде всего, что сам метод философствования Достоевского был в высшей степени нехарактерен для позитивистского XIX века, окончательно утвердившего в философии субъект-объектные отношения. Достоевский исходил из субъект-субъектных отношений, из принципа познания как причастности. Для такого познания, как будет отмечено в записных тетрадях к «Бесам», чтобы понять клопа – нужно на минуту стать клопом (1). То есть – вступить на территорию субъекта, которого мы хотим познать. Познавая объект, мы всегда остаемся на своей территории, на своей «точке зрения». Идея познания как причастности станет основой полифонии Достоевского.

Центральным понятием в его социальной философии становится не «возведение здания», но «рост и развитие организма». Высказанная почти впрямую в «Братьях Карамазовых» древняя концепция «логос сперматикос»: «Бог взял семена из миров иных и посеял на сей земле и взрастил сад свой, и взошло все, что могло взойти…» (14, 290), - ляжет в основу его «почвеннических» идей еще в 1860-е годы. Он будет настойчиво убеждать читателей и оппонентов, что пересаживать к нам чужие учреждения – вредно и ненужно, да и бесполезно, поскольку все равно чужая форма не приживется; он будет настаивать на необходимости пересаживания идей – которые могут на нашей почве принять совершенно иную, неузнаваемую, на первый взгляд, форму, но будут именно характерным для нас и устойчивым развитием той же идеи, что так понравилась нам в чужой земле. Он будет говорить о необходимости для народов взаимно уделять друг другу ветви для привития – чтобы человечество образовало, в конце концов, единый сад (2). Он опишет русскую нацию не как купол, завершающий человечество (таким образом, по Достоевскому, мыслила свою всечеловечность германская нация), но как чашу, принимающую в себя все инонациональные идеи, чтобы дать им бесконечно расти…

И «почва», о которой он будет говорить, есть одновременно земля, понятая как некий живой материнский организм, формирующий нацию как младенца во чреве, но и – более того и прежде того – небо, «миры иные», где корни «наших мыслей и чувств», небо – общая почва для всего человечества…


Целостное изложение органической философии Достоевского в данной статье невозможно в силу ограниченности допустимого объема работ в настоящем издании. Поэтому сосредоточимся пока на двух важнейших ее концептах – Государстве и Церкви. Эти концепты одновременно включают Достоевского в ряд русских мыслителей, рассуждающих о них в своих трудах, и выделяют Достоевского из ряда русских мыслителей, подчеркивая особый способ его философствования.

Есть существенная причина для того, чтобы попытаться изложить взгляды Ф.М. Достоевского на Государство и Церковь отдельно от взглядов других русских мыслителей. Дело в том, что Достоевский выбивается в своем подходе к Церкви и Государству из того русла русской общественной мысли, в котором эти два идеала общественной организации (и на слове идеал я бы в этом случае настаивала) обычно рассматриваются.

Для того чтобы это различие стало ясным, начнем с того, чем Церковь и Государство не являются в миросозерцании Достоевского. Церковь и Государство для Достоевского не есть параллельно существующие структуры человечества, организованные для разных целей, но единообразно, на основе некоего общего принципа, и дополняющие друг друга (3), как это зачастую предполагается философами, размышляющими о возможностях взаимодействия этих структур, о подчинении или главенстве Государства или Церкви в таком взаимодействии, об антагонизме или, напротив, симфонии Государства и Церкви.

Скорее, следуя мысли Достоевского, можно было бы сказать, что эти структуры организованы для одной и той же цели – объединения человечества – но неединообразно, на совсем различных основаниях. В силу чего и результаты этого объединения выглядят, в конце концов, совершенно различно. Так мысль Достоевского представляется в самом первом приближении.

Пытаясь честно следовать за мыслителем далее, мы увидим, что для Достоевского Государство и Церковь – это крайние отметки на единой шкале организации человечества. Двигаясь по этой шкале, человечество приближается по типу организации либо к Государству, либо к Церкви. Поэтому нелепо, с точки зрения такого подхода, говорить о сосуществовании, взаимодействии Государства и Церкви – приходится говорить (как это и сделано в знаменитом разговоре Ивана Карамазова со старцем Зосимой и о. Паисием в начале романа «Братья Карамазовы») лишь об их переходе друг в друга. О переходе либо Государства в Церковь, либо Церкви в Государство. Такой переход означает, прежде всего и непременно, смену базового принципа, на котором соответствующее объединение человечества существует.

Иван Карамазов разъясняет свою статью о церковном суде: «Я иду из положения, что это смешение элементов, то есть сущностей Церкви и Государства отдельно взятых, будет, конечно, вечным, несмотря не то, что оно невозможно, и что его никогда нельзя будет привести не только в нормальное, но и в сколько-нибудь согласимое состояние, потому что ложь лежит в самом основании дела. Компромисс между Государством и Церковью в таких вопросах, как например о суде, по-моему, в совершенной и чистой сущности своей невозможен. Духовное лицо, которому я возражал, утверждает, что Церковь занимает точное и определенное место в Государстве. Я же возразил ему, что, напротив, Церковь должна заключать в себе все Государство, а не занимать в нем лишь некоторый угол, и что если теперь это почему-нибудь невозможно, то в сущности вещей несомненно должно быть поставлено прямою и главнейшею целью всего дальнейшего развития христианского общества» (14, 56-57).

С этой точки зрения, человечество в своей организации непрестанно движется либо в сторону Государства, либо в сторону Церкви, представляя собой, по видимости, смешение принципов того и другого типа организации. Но, на самом деле, никакого смешения нет, да и быть не может, как не может вода смешаться с маслом. На самом деле, является в каждый момент в каждой точке в любом сообществе либо торжество принципов Государства, либо торжество принципов Церкви. И торжество принципов Государства может вполне явиться и в церковном здании среди церковного народа и клира, а торжество принципов Церкви может явиться и в суде, и в тюрьме, и в палате депутатов.

В этом смысле Государство и Церковь даже еще адекватнее мысли Достоевского можно описать как две сущности, все время стоящие за одним и тем же эмпирическим явлением человеческого сообщества, существующего здесь и сейчас. Это сообщество каждым своим действием в каждый момент времени проявляет одну или другую стоящую за ним сущность, дает возможность актуализоваться в текущей действительности либо Государству, либо Церкви.

Повторю: именно так – о переходе Церкви в Государство или Государства в Церковь в окончательном итоге развития человечества – и будет поставлен вопрос в последнем романе писателя, в «Братьях Карамазовых». Вопрос же о взаимодействии, о взаимоотношениях государства и церкви будет понят в этой беседе как переводящий взгляд в секулярную плоскость – то есть – отрицающий Церковь, ибо либо рассматривающий ее как часть Государства, как один из союзов граждан для определенных целей, либо вообще выводящий ее за пределы земной жизни человечества. Вот как Иван Карамазов пересказывает положения статьи, на которую он возражает, статьи духовного лица, выразившего, однако, вполне секулярные взгляды: «Первое: что “ни один общественный союз не может и не должен присвоивать себе власть – распоряжаться гражданскими и политическими правами своих членов”. Второе: что “уголовная и судно-гражданская власть не должна принадлежать Церкви и несовместима с природой ее и как Божественного установления, и как союза людей для религиозных целей” и наконец, в-третьих: что “Церковь есть царство не от мира сего”…» (14, 57).
Для того, чтобы правильно прочесть этот странный текст Достоевского, где слова Ивана о грядущем переходе Государства в Церковь пророчески поддерживаются старцем Зосимой, – и недаром на их разговоре спотыкается очень умный либерально настроенный мыслитель Миусов, совсем не понимая того, о чем там ведется речь, считая, что беседующие говорят попросту о замене одной иерархии другой, о захвате власти «клерикалами» (4) – так вот, для того, чтобы правильно понять, что там говорится, мы вынуждены обратиться еще как минимум к трем текстам Достоевского. Один текст – это «Зимние заметки о летних впечатлениях», текст, который впервые поставил вопрос о том, что такое Государство с точки зрения Достоевского, или, точнее, о том, почему из государства никак не получается то «идеальное государство» (5), в которое его всеми силами стремились преобразовать, начиная, скажем, со времен Великой французской революции. Еще два текста существуют только как черновые записи: это «Маша лежит на столе, увижусь ли с Машей…» - знаменитая запись, сделанная Достоевским над гробом умершей жены, и «Социализм и Христианство».
Именно в этих текстах 1860-х годов фундаментальный принцип того и другого типа организации человечества будет впервые определен писателем.

Еще в 1863 году, в «Зимних заметках о летних впечатлениях» Достоевский анализирует попытку Великой французской революции заложить в основу государства принципы Церкви, секуляризовав их. Потому что – и это нужно подчеркнуть – свобода, равенство и братство – что бы мы об этом зачастую ни говорили и ни думали – это принципы, которые могли возникнуть только в Христианстве, которые провозглашены в Евангелии; это принципы церковной организации, а вовсе не организации Государства. Основа этих принципов – один из самых преткновенных для иерархически мыслящих людей евангельских текстов: «А вы не называйтесь учителями, ибо один у вас Учитель – Христос, все же вы – братья; и отцом себе не называйте никого на земле, ибо один у вас Отец, Который на небесах; и не называйтесь наставниками, ибо один у вас Наставник – Христос» (Мф. 23, 8-10). И движение исторической церкви от этих принципов всегда будет означать переход ее в Государство…

При попытке секуляризации этих принципов свобода и равенство перед Богом и братство, обоснованное небесным Отечеством (одновременно – общим отцовством и общей родиной для всего человечества), подменяются свободой и равенством перед законом и братством, уже ничем не обоснованным, – в результате чего незыблемые прежде принципы начинают плыть, колебаться, уничтожаться сами в себе. В какой-то момент единственным способом обеспечить эти принципы в их секулярном виде вполне закономерно, с точки зрения Достоевского, оказывается – поставить на их стражу гильотину, провозгласив: «Liberté, egalité, fraternité oú la mort» (6).

Характерно, что, описывая попытку узурпации принципов организации Церкви для организации Государства, Достоевский не говорит подробно о свободе и равенстве (хотя и характеризует свободу, возможную внутри Государства, очень лаконично и точно: «Что такое liberté? Свобода. Какая свобода? Одинаковая свобода всем делать все что угодно в пределах закона. Когда можно делать все что угодно? Когда имеешь миллион. Дает ли свобода каждому по миллиону? Нет. Что такое человек без миллиона? Человек без миллиона есть не тот, который делает все что угодно, а тот, с которым делают все что угодно» (5, 78)). О том, что единственно возможная секулярная свобода – это свобода максимального сосредоточения в своих руках полностью безличного ресурса, способного быть обращенным на что угодно – то есть денег – Достоевский будет писать и в «Подростке», и в «Братьях Карамазовых». Равенство же внутри государства есть равенство всех перед законом, и закон (пусть и нарушаемый, и попираемый закон) – единственное, что непременно участвует во всех взаимоотношениях граждан.

Зато Достоевский очень подробно говорит о попытке узурпации государством принципа братства. Это объясняется тем, что, именно говоря о братстве, он может разъяснить уже здесь главное и фундаментальное отличие двух типов организации человечества, состоящее в том, как каждый из этих типов видит и понимает личность. Свободу и равенство оказывается возможно подменить некоторым суррогатом. Но братство остается решительно недостижимым внутри организации по типу Государства.

Итак, что же такое братство как принцип церковной организации человечества? Достоевский совсем в полноте раскроет это в тексте «Маша лежит на столе, увижусь ли с Машей…», где он говорит о том идеале, к которому все время стремится человек, никогда не достигая его на земле, но осознавая его как итог своего пути, итог, который в пределах земного пути не обретается. «Мы будем – говорит он – лица, не переставая сливаться со всем, не посягая и не женясь, и в различных разрядах (в дому Отца Моего обители многи суть)» (20, 174-175). То есть он в этом тексте настаивает на уничтожении самого неотделимого, с привычной нам точки зрения, свойства человека, оказывающегося на поверку всего лишь свойством нашего земного «я», препятствующего нам на земле «возлюбить ближнего как самого себя» (20, 172), но вовсе не свойством нашей личности – а именно, способности и склонности человека и человеческого тела выталкивать все за свои пределы, занимать некоторое отграниченное место в пространстве, вытесняя из него любое другое тело, пытающееся претендовать на то же пространство.

«Не переставая сливаться со всем» и одновременно – «лица»: человек может существовать, не утрачивая лица, но не переставая сливаться со всем. Неслиянно и нераздельно. Здесь мы видим, что предполагаемый Достоевским идеал, к которому стремится и должно стремиться человечество, есть Царствие Божие. Церковь – это начало Царствия Божия, его врата на земле, и, следовательно, указанный идеал человечества в самом своем начале достижим еще здесь, более того, если это начало на земле не достигнуто, то выхода к идеалу за пределы земных условий бытия не осуществляется. То есть – пока это начало на земле не достигнуто – продолжается и не может прекратиться жизнь на земле (то есть в ограниченных условиях известной нам земли, где одно тело вытесняет другое и последующий момент времени вытесняет предшествующий), поскольку этот этап человека и человечества оказывается незавершенным. Каким же образом это начало достигается на земле?

Высший тип развития личности – утверждает Достоевский еще в «Зимних заметках о летних впечатлениях» – в том и состоит, чтобы отдать себя безвозвратно всем. Высший этап развития личности, когда личность уже никак не боится за себя, уже не боится утратить какие-то свои позиции и основания, уже не волнуется о своем дальнейшем развитии, потому что оно достигнуто, - вот на этой высшей ступени развития личность может сделать, с точки зрения Достоевского, только одно – это вернуться ко всем и отдать себя всем безраздельно и беззаветно. И вот такое понимание личности и ложится в основу церковного принципа организации человечества. То есть – человечества как соединения в единый организм самоотдающихся (вольно отдающихся каждому в составе «всех») личностей. Одновременно пытаясь рассуждать в этот момент хоть и в рамках «утопической», но все же возможной, с его точки зрения, в текущий момент самоорганизации человечества, он говорит о том, что не только личность должна прийти ко «всем» и сказать: не заботьтесь обо мне, не заботьтесь о моих правах, я с радостью отдаю вам всё, что имею. Но с другой стороны, говорит он, «все» должны ответить: ты говоришь, что твое счастье в том, чтобы отдать нам всё, поэтому мы не можем лишить тебя твоего счастья и не принять от тебя этого всего. Но и мы дадим тебе все, что только можем тебе отдать. Всю свободу, которую мы можем тебе обеспечить, мы тебе обеспечим. Не бойся больше ничего, мы всегда тебя защитим (5, 80).

Здесь, в этот момент, и происходит то самое единение, которое почти приближается к заявленному окончательному идеалу: сливаться со всем, оставаясь лицами. Именно потому, с точки зрения Достоевского, для личности невозможно, находясь в церковном типе организации, счесть преступление не грехом, но справедливым восстанием личности против подавляющих ее сторонних сил, как то сплошь и рядом происходит в Государстве: «Иностранный преступник, говорят, редко раскаивается, ибо самые даже современные учения утверждают его в мысли, что преступление его не есть преступление, а лишь восстание против несправедливости угнетающей силы» (14, 60). И именно поэтому – о чем Достоевский будет говорить, опять-таки, в «Братьях Карамазовых» – единственным наказанием, который могла бы ввести Церковь как тип организации для преступившей личности – это отлучение.

Церковное отлучение есть, по сути, отъединение преступившей личности от единого организма. Или, скорее даже, констатация такого отъединения, произведенного личностью в момент совершения преступления – но здесь нужно было бы другое слово, ибо «преступление» означало переступание естественных границ данного индивида и посягательство на чужие границы, на чужое пространство. Здесь же речь шла бы как раз о восстановлении границ личностью (и констатации этого процесса Церковью), новом отделении себя от всех – ибо для того, чтобы начать войну против всех, нужно вновь очертить первоначальную собственную территорию, из которой будут вытеснены, вытолкнуты «все»… Таким образом, единственным наказанием для преступившей личности в Церкви оказывается возвращение ее к тому состоянию, в котором она пребывает в Государстве…

Логично, что в случае, если все счастье личности заключается в том, чтобы отдать себя всю целиком и без возврата, пойти на крест и на костер ради «всех» (5, 79), то отлучение от этих «всех», от целого, конечно, и составит самое серьезное, самое великое для нее наказание.



Tags: Достоевский, Татьяна Касаткина, власть, церковь
Subscribe

Recent Posts from This Journal

promo philologist november 15, 07:57 2
Buy for 100 tokens
С разрешения издательства публикую фрагмент из книги: Ирина Зорина. Распеленать память. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2020. — 560 с., ил. ISBN 978-5-89059-395-5 Купить книгу: https://limbakh.ru/index.php?id=8062 Аннотация: Книга Ирины Николаевны Зориной — из разряда подлинных…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments