Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Categories:

Татьяна Касаткина. Ф.М. Достоевский о Церкви и Государстве. Часть II

На другом конце шкалы находится принцип организации Государства.



«Как бы всем вновь так соединиться, чтобы каждому, не переставая любить себя больше всех, в то же время не мешать никому другому, и жить таким образом всем вместе как бы и в согласном обществе» (25, 117), – гениально определит этот принцип Достоевский в «Сне смешного человека», тексте, который мы, говоря о способах организации человечества в миросозерцании Достоевского, тоже не можем миновать. Если базовым принципом Церкви, как мы видели, становится человечество как единый организм, то базовым принципом Государства становится человечество как конгломерат автономных частиц. Можно было бы продолжить, основываясь на центральном образе камня в «Братьях Карамазовых» (да, пожалуй, и в Евангелии): базовым принципом Церкви становится человечество как единый камень, на котором можно строить здание, базовым принципом Государства становится песок, на котором строит только безумный (7). Можно было бы сказать: Церковь – общность, воздвигаемая на камне, на гранитной крепости человеческого единства, где каждый ощущает свою ответственность и вину за всех; Государство – общность, воздвигаемая на песке разрозненных и обособленных индивидуумов, отстаивающих свои права против всех и каждого в круговой обороне. Можно было бы… Но мысль Достоевского оказывается более гибкой и более точной.

Два принципа, на которых базируются Церковь и Государство, он еще иначе определит в «Социализме и Христианстве»: «В социализме – лучиночки, в христианстве – крайнее развитие личности и собственной воли» (20, 191).

Заметим – лучиночки. Он не берет образа песчинок как чего-то изначально рассыпанного, из которого можно создать «кучу» - то есть некоторую механическую общность. Он берет лучиночки – как что-то наструганное от единого ствола. Для него первичен ствол – единство человечества (и даже не только человечества, а единство всего; как он назовет его в «Сне смешного человека» - «Целое вселенной» (8)), лучиночкой человек может стать только в результате операции отстругивания…


И если мы сейчас поглядим на процессы, идущие в нынешнем человечестве, - я не предлагаю читателю их оценивать, я предлагаю только на них взглянуть, определить их вектор, - мы увидим все большее и большее дробление, отстругивание все меньших и меньших лучиночек от любого еще сохранившегося человеческого единства. Способ этого отстругивания – все большее и большее «равенство перед законом», вторжение закона между любыми личностями, прежде находившимися в единстве и традициями и обычаями до сих пор еще рассматриваемыми как единое целое.

В XIX веке закон, например, почти не вторгался в семью, во взаимоотношения членов семьи. Сейчас закон все более агрессивно вторгается и в семью, и семья точно так же, как прежде более крупные единства (род, например), делится на отдельные, вырвавшиеся из общности частицы, которые думают о том, «как бы всем вновь так соединиться, чтобы каждому, не переставая любить себя больше всех, в то же время не мешать никому другому». Когда при общении мужа и жены посредником становится юрист, когда при общении ребенка и родителей посредником становится юрист, - то мы наглядно наблюдаем процесс все большего и большего расщепления человечества на единичные «я».

«Я», напомню, в языке Достоевского – не совсем личность (хотя их и невозможно противопоставить – как невозможно противопоставить куколку и бабочку). «Я» - та оболочка личности, что препятствует человечеству в соединении. В записи «Маша лежит на столе…» Достоевский будет говорить о том, что «возлюбить человека, как самого себя, по заповеди Христовой, — невозможно. Закон личности на земле связывает. Я препятствует» (20, 172). «Я» - это «закон личности на земле», закон еще не преображенной личности на не преображенной земле, не на высшем этапе своего развития. «Я» становится у Достоевского воплощением эгоистического принципа, принципа отделения. При этом в черновой записи «Социализм и Христианство» Достоевский описывает указанные два принципа соединения человечества не как противостояние, но как диалектическое движение во времени. Он говорит, что человечество начинает свое существование с больших масс, с нерасчлененного единства, которое, как древесный ствол, - и ствол рода, племени дает нам об этом положении человечества отчетливое представление, показывая одновременно, что «родословное древо» – это не совсем метафора, или даже совсем не метафора. Здесь мы имеем тот самый единый ствол, в который человек входит изначально, без своего на то волеизъявления. Это первый этап. На этом этапе, говорит Достоевский, формируются мысли человечества о Боге. И эти мысли оказываются доступными только единому человечеству. Однако дальше наступает неизбежный и необходимый этап – этап разделения масс на личности. Это этап, с одной стороны, болезни – с другой, роста человечества.

Я бы – Достоевский не делает в данной черновой записи этого сопоставления, хотя вспоминает учение о мече в записи «Маша лежит на столе…», но я бы этот этап сопоставила с моментом в жизни человечества, о котором Христос говорит: «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч, ибо Я пришел разделить человека с отцом его и дочь с матерью ее, и невестку со свекровью ее. И враги человеку — домашние его» (Мф. 10, 34-36). То есть – этот момент разделения человечества – и запись «Социализм и Христианство» свидетельствует, что Достоевскому эта мысль была совсем не чужда – это момент отсечения вот этим Христовым мечем, человека от его родового ствола. Или, как опять-таки говорится в Евангелии, отсечение от земной маслины – для того, чтобы – если захочет и пожелает – человек мог привиться к маслине небесной.

Потому что Церковь, к которой на последнем этапе своего движения приближается человечество, и предпоследним этапом к этому этапу Достоевский называет социализм – и ниже я скажу еще два слова о том, почему, собственно, он это делает, – Церковь – это соединение ставших отдельными и могущих самоопределиться личностей в единый ствол (9), в единый организм по их воле, по их волеизъявлению, и даже не то что по волеизъявлению, говорит Достоевский, а потому, что есть ощущение, что «это ужасно хорошо» (20, 192). То есть вот этот новый ствол, эта небесная маслина, эта Церковь как способ организации человечества – это то, во что люди могут соединиться, только пройдя этап разъединения, то есть – пройдя этап вольного самоопределения, воспользовавшись и научившись пользоваться своей свободой.

Поэтому Достоевский, хотя консерваторы всех времен регулярно решительно записывают его себе в соратники, никогда не говорит о возвращении к прежним основам. Если собрать все его высказывания, например, о семье, о семействе – мы увидим, может быть, с удивлением: он нигде не говорит о том, что нужно возвращаться к прежней семье. Или что прежняя семья – это было хорошо. Он говорит о том, что нужно вырабатывать новые принципы семьи, которые удовлетворили бы на новом этапе новое русское общество (10). При этом новые принципы семьи он все время понимает в самом последовательном христианском смысле – так в черновых записях к «Братьям Карамазовым» он говорит о расширении понятия семьи – в перспективе на все человечество (а возможно – и далее, на целое вселенной): «Семейство расширяется: вступают и неродные, заткалось начало нового организма» (15, 249). То есть единая завязь нового общего ствола человечества образуется именно способом волеизъявления каждой личности, отдающей себя всем и за всех, – чему образ дал Христос, пошедший на крест за все человечество. Причем, заметим, в отличие от идеи экзистенциалистов о том, что герой своим выбором лишает выбора других, Христос своим выбором впервые открыл выбор каждому.

Почему же социализм пытается узурпировать христианские принципы организации человечества? Зачем Государству нужно узурпировать чуждые ему принципы организации Церкви? Дело в том, что такая узурпация и есть процесс перехода Государства в Церковь. Процесс в таком виде извращенный, болезненный, бедственный. Редуцированный. Потому что, с точки зрения Достоевского, то, что как идеал, то есть как сущность, как идеал в платоновском смысле, стоит за эмпирическим человеческим обществом, – оно проявляется в этом обществе вне зависимости от того, осознаем мы закономерность такого проявления или не осознаем. Церковный идеал организации общества прорастает в жизни человечества вне зависимости от того, способствуют этому те, кто называет себя христианами, или, напротив, препятствуют. И когда церковь и на Западе и на Востоке почти обращается в Государство, приходит новая сила, казалось бы, в противоборстве с церковью, пытающаяся внедрить, на самом деле, истинно Церковный идеал – естественно, в искаженном и поврежденном виде. Если человечество сознательно способствует явлению идеала – он является прекрасным – таким, каким и должен явиться. Если же те, кто должны быть проводниками этого идеала, на самом деле препятствуют его проявлению в действительности, его вхождению в действительность, идеал появляется искаженным, с обожженным лицом… – но он все равно появляется.

Социализм – это ответ человечества на огосударствливание церкви, церковных структур. Церковь в XIX веке и на Западе и в России претерпевает этот процесс огосударствливания, о котором очень много написано. И социализм – это ответ, который дается самой живой жизнью. Дается теми, кто формально не принадлежит к христианам, но остро ощущает этот приблизившийся идеал, стоящий за эмпирическим человечеством и пытается его привести в жизнь, как умеет. Поэтому Достоевский так настаивал на том, что социалист и атеист находятся на предпоследней ступеньке к самому радикальному христианству.

Еще две вещи в заключение. Достоевский, именно потому, что Государство, как и Церковь, есть для него проступающий в эмпирике идеал, – довольно равнодушен к наличным формам государства или церкви. Потому что в любой форме этот идеал может проступить и может явиться. В частности, в споре с Градовским по поводу «Пушкинской речи» (11), он говорит о том, что если собеседник предполагает, что Коробочка была бы идеальной христианкой, то стоит ли ставить вопрос об освобождении крестьян в ее поместье? Она бы, конечно, отпустила крестьян – но крестьяне бы от нее не ушли, поскольку «каждый ищет, где лучше». То есть – вот это явление семейственности, новой христианской семейственности, на месте ужасов крепостного права, Достоевский, доводя до логического конца предположение Градовского, вполне допускает.
И второе. Достоевский – в том же споре с Градовским – говорит не только о государстве и церкви – он говорит еще и о нации и религиозной идее. И при сравнении того, что он говорит о нации и религиозной идее, становится видно, насколько это то – да не то.

Религиозная идея – это то, по Достоевскому, что организует и создает вокруг себя плоть нации. Нация – это сосуд для священного содержимого – идеи, отданной нации на хранение. Нация возникает вместе с религиозной идеей – и падает, исчезает с утратой ее. Именно потому апостол Христов мог провозгласить: несть ни эллина, ни иудея, – что явилась религиозная идея, превосходящая те, для которых сосудом служили указанные народы, и потребовала для себя иного сосуда – единого человечества. Государство же и Церковь – это разные сущности, которые могут воплотиться – или не воплотиться – по воле человечества в самом человечестве…

Но и еще необходимо сказать о несовместимости Государства и Церкви. Церковь – действительно царство не от мира сего в том смысле, что она – семя иного мира, несущее этому миру радикальное, взрывное, революционное преображение, новую землю и новые небеса. Где появляется Церковь – там разверзается Небо, и братство охватывает все сферы бытия, не разделяя уже живых и умерших, людей и ангелов, человека и Бога. Государство же есть структура, организующая процесс бытового воспроизводства культуры. Государство обеспечивает человечеству процесс стагнации, замирания в достигнутом разделении – неравном, несвободном и небратском. Единственный идущий в Государстве процесс – это процесс дальнейшего распространения разделения на все сферы человеческого бытия. Стагнация не может положить своим основанием процесс преображения. Если где-то государство способно опереться на церковь – чаще всего это, к сожалению, значит, что церковь стала государством…

Ужас церкви, ставшей Государством, отражен в поэме Ивана Карамазова «Великий инквизитор». Этот ужас столь ужасен потому, что церковь, даже ставшая Государством, не ограничится тем, на что посягает Государство, то есть на «как бы всем вновь так соединиться, чтобы каждому, не переставая любить себя больше всех, в то же время не мешать никому другому, и жить таким образом всем вместе как бы и в согласном обществе» (25, 117). Церковь, даже ставшая Государством, будет настаивать на единстве человечества.

Но Церковь соединяет органически, Государство (и церковь, ставшая Государством) – механически. В общности, организуемой церковью-Государством, не лучиночки, временно расщепленные явившейся Истиной, вольно срастаются в единый ствол, сливаясь и одновременно сохраняя лицо, но песчинки прессуются в единую массу, давя и уродуя друг друга…

Примечания:

1 «Ш<атов>: “Да разве может быть что-нибудь высшее ума?” К<нязь>: “Так по науке, но вот у вас ползет клоп. Наука знает, что это организм, что он живет какою-то жизнию и имеет впечатление, даже свое соображение и Бог знает что еще. Но может ли наука узнать и передать мне сущность жизни, соображений и ощущений клопа? Никогда не может. Чтоб это узнать, надо самому стать на минуту клопом. Если она этого не может, то я могу заключить, что не может передать и сущности другого, высшего организма или бытия» (11, 183). Здесь и далее – курсив в цитатах – выделено мной, п/ж – выделено цитируемым автором – Т.К.

2 «Мы первые объявим миру, что не чрез подавление личностей иноплеменных нам национальностей хотим мы достигнуть собственного преуспеяния, а, напротив, видим его лишь в свободнейшем и самостоятельнейшем развитии всех других наций и в братском единении с ними, восполняясь одна другою, прививая к себе их органические особенности и уделяя им и от себя ветви для прививки, сообщаясь с ними душой и духом, учась у них и уча их, и так до тех пор, когда человечество, восполнясь мировым общением народов до всеобщего единства, как великое и великолепное древо, осенит собою счастливую землю» (25, 100)

3 Так, даже Владимир Соловьев, описывая идеальное христианское человеческое сообщество, предполагает его тройственным (при этом первые две его составляющие – собственно Церковь и Государство – сочетаются в едином времени, привнося в это время разные вторичные основания, на которых соединяется человечество, а третья составляющая оказывается и не составляющей вовсе, а истинным соединением двух первых частей потом, когда-нибудь, во временной перспективе): «Таким образом, Вселенская Церковь (в широком смысле этого слова) раскрывается как тройственный богочеловеческий союз: мы имеем союз священства, в котором божественное начало, безусловное и неизменное, преобладает и создает Церковь в собственном смысле этого слова - Храм Бога; мы имеем союз царства, в котором преобладает человеческое начало и который образует христианское Государство (Церковь как живое тело Бога); и, наконец, мы имеем союз пророчества, в котором божеское и человеческое должны взаимно проникать Друг друга в свободном и обоюдном сочетании, образуя совершенное христианское общество (Церковь как Богоневеста).
Нравственная основа союза священства, или Церкви в собственном смысле этого слова, есть вера и благочестие; союз царства - христианское Государство - покоится на законе и справедливости; начало, присущее союзу пророчества, или совершенному обществу, есть свобода и любовь». Соловьев Вл. Россия и Вселенская Церковь. Введение. http://www.vehi.net/soloviev/vselcerk/00.html#_ftnref2

4 Миусов так в конце концов комментирует сказанное старцем Зосимой и о. Паисием: «- Да что же это в самом деле такое? – воскликнул Миусов, как бы вдруг прорвавшись, - устраняется на земле государство, а церковь возводится на степень государства! Это не то что ультрамонтанство, это архиультрамонтанство! Это папе Григорию Седьмому не мерещилось!» И, несмотря на возражение о. Паисия: «-Совершенно обратно изволите понимать! – строго проговорил отец Паисий, - не Церковь обращается в государство, поймите это. То Рим и его мечта. То третье диаволово искушение! А, напротив, Государство обращается в Церковь, восходит до Церкви и становится Церковью на всей земле, что совершенно уже противоположно и ультрамонтанству, и Риму, и вашему толкованию, и есть лишь великое предназначение Православия на земле. От Востока звезда сия воссияет», - так вот, несмотря на возражение о. Паисия, Миусов заканчивает тем, что цитирует высказывание французского политического сыщика и солидаризуется с ним: «Опуская главную суть разговора, приведу лишь одно любопытнейшее замечание, которое у этого господчика вдруг вырвалось: “Мы, - сказал он, - собственно всех этих социалистов – анархистов, безбожников и революционеров – не очень-то и опасаемся; мы за ними следим, и ходы их нам известны. Но есть из них, хотя и немного, несколько особенных людей: это в Бога верующие и христиане, а в то же время и социалисты. Вот этих-то мы больше всех опасаемся, это страшный народ! Социалист-христианин страшнее социалиста-безбожника”. Слова эти и тогда меня поразили, но теперь у вас, господа, они мне как-то вдруг припомнились…» (14, 61-62).

5 «Идеал» и «идеальный» - слова с разной семантикой в указанных текстах Достоевского 60-х годов. Идеал – это единственная настоящая реальность, к которой, по степени реальности, может только приближаться текущая действительность, если она проявляет в себе идеал. Идеал – то, к чему стремится и должен стремиться человек как к истинному итогу своего существования. Идеальный – слово, употребляемое у Достоевского этого времени социалистами, и в их устах означающее – неосуществимый, что и закономерно, поскольку для них реальность ограничивается тем, обо что можно стукнуться лбом…

6 «Свобода, равенство, братство или смерть» (фр.).

7 «Итак всякого, кто слушает слова Мои сии и исполняет их, уподоблю мужу благоразумному, который построил дом свой на камне; и пошел дождь, и разлились реки, и подули ветры, и устремились на дом тот, и он не упал, потому что основан был на камне. А всякий, кто слушает сии слова Мои и не исполняет их, уподобится человеку безрассудному, который построил дом свой на песке; и пошел дождь, и разлились реки, и подули ветры, и налегли на дом тот; и он упал, и было падение его великое» (Мф. 7, 24-27).

8 Чрезвычайно характерно с этой точки зрения, какие слова Достоевский использует, говоря в «Зимних заметках…» о соотношении Я с тем, что вначале воспринимается читателем как социум: «Потому что в братстве, в настоящем братстве, не отдельная личность, не Я, должна хлопотать о праве своей равноценности и равновесности со всем остальным, а все-то это остальное должно бы было само прийти к этой требующей права личности, к этому отдельному Я, и само, без его просьбы должно бы было признать его равноценным и равноправным себе, то есть всему остальному, что есть на свете» (5, 79).

9 И ствол этот укоренен уже не в земле, но в небе, то есть он не истощает землю, не тянет из нее корнями воду и жизнь, но, напротив, питает землю, повернутый к ней теперь приносимыми плодами...

10 «Но беда в том, что никогда еще не было эпохи в нашей русской жизни, которая столь менее представляла бы данных для предчувствования и предузнания всего загадочного нашего будущего, как теперешняя эпоха. Да и никогда семейство русское не было более расшатано, разложено, более нерассортировано и неоформлено, как теперь. Где вы найдете теперь такие “Детства и отрочества”, которые могли бы быть воссозданы в таком стройном и отчетливом изложении, в каком представил, например, нам свою эпоху и свое семейство граф Лев Толстой, или как в “Войне и мире” его же? Все эти поэмы теперь не более лишь как исторические картины давно прошедшего. О, я вовсе не желаю сказать, что это были такие прекрасные картины, отнюдь я не желаю их повторения в наше время и совсем не про то говорю. Я говорю лишь об их характере, о законченности и определенности их характера – качества, благодаря которым и могло появиться такое ясное и отчетливое изображение эпохи, как в обеих поэмах графа Толстого. Ныне этого нет, нет определенности, нет ясности. Современное русское семейство становится все более и более случайным семейством. Именно случайное семейство – вот определение современной русской семьи. Старый облик свой она как-то вдруг потеряла, как-то внезапно даже, а новый… в силах ли она будет создать себе новый, желанный и удовлетворяющий русское сердце облик?» (25, 173).

11 См.: Дневник писателя. Ежемесячное издание. Год III. Единственный выпуск на 1880. Август.



* Татьяна Касаткина. Ф.М. Достоевский о Церкви и Государстве. Часть I


Tags: Достоевский, Татьяна Касаткина, власть, церковь
Subscribe

promo philologist november 15, 07:57 2
Buy for 100 tokens
С разрешения издательства публикую фрагмент из книги: Ирина Зорина. Распеленать память. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2020. — 560 с., ил. ISBN 978-5-89059-395-5 Купить книгу: https://limbakh.ru/index.php?id=8062 Аннотация: Книга Ирины Николаевны Зориной — из разряда подлинных…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments