Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Category:

Исаянц В. Пейзажи инобытия. – М.: Водолей, 2013

Исаянц В. Пейзажи инобытия. – М.: Водолей, 2013. – 200 с. ISBN 978–5–91763–155–4

2

Эта книга – сборник стихотворений «потерянного поэта» Валерия Исаянца (р. 1945), не издававшегося более тридцати лет. В силу своей непростой судьбы автор остался в стороне не только от «официальной» литературы, но и от социума как такового. Поколение духовно близких ему людей (А. Цветаева, П. Антокольский, А. Тарковский) в большинстве своем завершило свой жизненный путь в XX веке. Исаянц перешагнул в XXI-й.

Неожиданная образность, парадоксальность поэтического мышления, первозданность, свобода и необыкновенная сила его поэзии переносят читателя в иную реальность. Выход книги стал возможен благодаря кропотливой работе с уцелевшей частью архива поэта. Большинство стихотворений публикуется впервые.

ОТ СОСТАВИТЕЛЯ

Книга, которую вы держите в руках, появилась на свет из огромной кучи исписанных не слишком разборчивым почерком картонок, оберток, листов и клочков бумаги, часто измятых и грязных, кое-где тронутых плесенью. Этот архив трачен не столько временем, сколько пространством – дождем, талым снегом, пролитым чаем из термоса, трением о стенки старой сумки, дорожной пылью...
Это случай, когда в предисловии надо говорить не о стихах, а об их авторе.

На моем столе лежат две книги. «История одного путешествия», вышедшая в 2004 году, – последние из воспоминаний Анастасии Цветаевой, до тех пор остававшиеся неизданными: Анастасия Ивановна не хотела публиковать их при жизни. Это пронзительная, яркая и горькая история ее дружбы с молодым поэтом из Воронежа Валерием Исаянцем. Они познакомились в 1971 году в Коктебеле. Ей было 77 лет, ему – 26.

А вот маленький сборник в сорок с небольшим страничек под тонкой синей обложкой – «Облики», вышедший под редакцией Арсения Тарковского в 1978 году в Армении, на родине предков Исаянца. Первое и единственное до сегодняшнего дня «официальное» издание его стихов.

Между этими двумя книгами и после – бездна неизвестности и забвения.

Как сложилась судьба поэта после того, как он и Анастасия Цветаева обменялись последними открытками? Продолжил ли он писать? Жив ли вообще? Издатели «Истории одного путешествия», опубликовавшие стихи и письма Валерия Исаянца, сохранившиеся в цветаевском архиве, не дают ответа на эти вопросы. След так и обрывается в 1970-х годах.

* * *

Валерий Иванович Исаянц родился 1 января 1945 года в Воронеже. Закончил суворовское училище, затем филологический факультет ВГУ, поехал по распределению учителем в Приамурье. Вернувшись в Воронеж, устроился работать в Областную юношескую библиотеку.

В 1971 году Валерий Исаянц знакомится с Анастасией Цветаевой, путешествует с ней по Крыму, затем приезжает в Москву. Писательница принимает деятельное участие в его судьбе, знакомит с Павлом Антокольским, Арсением Тарковским, Мариэттой Шагинян. Весной 1972 года выходит подборка стихов Исаянца в журнале «Литературная Армения». Анастасия Ивановна много делает для того, чтобы ввести молодого талантливого поэта в литературный мир. Но их дружбе не суждено долго оставаться безоблачной. В своих воспоминаниях писательница упоминает о его начинающемся душевном недуге. Остережемся, однако, искать в болезни удобное объяснение чему-либо: отношениям с окружающими, образу жизни, неординарности и неоднозначности дара, самой судьбе поэта.

В конце 1972 года Исаянц едет в Армению, чтобы напитаться духом этой земли, к которой чувствует кровное притяжение, и заняться переводами средневековых армянских поэтов. Для этого получает допуск в Матенадаран – хранилище древнеармянских рукописей и научно-исследовательский институт в Ереване. Тогда же начинает переводить и европейских авторов – Рильке, Гельдерлина, Верлена.

Прожив недолго в Армении, возвращается в Воронеж. Продолжает писать стихи и делать переводы, занимается живописью. Работы этого периода – написанные маслом колоритные натюрморты и пейзажи – вызывают ассоциации с творчеством Мартироса Сарьяна.

После смерти матери, Анны Петровны Исаянц, в 1980 году, близких родственников у Валерия Ивановича не остается. Через некоторое время он переезжает из квартиры, в которой жил, в более скромную. Потом и это жилье оказывается проданным, и пристанищем поэта становится времянка в дачном поселке. Затем и она перестает служить постоянным приютом. 1993–1994 годы – это начало странничества. Исаянц путешествует в электричках по центру России, неизменно возвращаясь в Воронеж; временами живет в лесу.

Большая часть архива поэта 1970-х и 1980-х годов утрачена. Отдельные рисунки и тексты оседали в Воронеже у людей, с которыми Исаянц общался. К сожалению, некоторые из них (хотя имели порой самое прямое – и даже официальное – отношение к литературе и искусству) попросту выбрасывали рукописи нигде не опубликованных стихов, не видя в них никакой ценности, считая их просто «странными», как и самого автора.

Стихам последних двух десятилетий повезло больше. Архивом поэта все эти годы занимался воронежский клуб поэтов «Лик», периодически извлекая из исаянцевской сумы накопившиеся в ней новые стихотворения и рисунки. В черновиках последних лет, к сожалению, поэт оставляет всё больше пропусков и сомнительных мест, которые требуют редактуры и доработки. Окончательными в итоге признаются варианты, получившие одобрение автора. Этот коллективный проект по отвоеванию поэзии у небытия получил название Поэтарх Айас. Перепечатанные с картонок и бумажных обрывков и отредактированные тексты клуб выпускает в тетрадном формате, малым тиражом с пометкой «для служебного пользования».

В 2006 году, благодаря Ольге Андреевне Трухачевой, внучке Анастасии Цветаевой, книга «История одного путешествия» попала в Воронеж. После этого об Исаянце заговорили. Появилось несколько публикаций о «единственном странствующем поэте современности» в местных газетах. Нашлись дальние родственники, которые дали ему приют. Последние годы он зимует в тепле. Но как только сходит снег – снова отправляется в свои странствия, в любимые места в лесах вокруг Воронежа, ему одному известные пространства.

Почему-то мне кажется, что этот человек, готовый часами увлеченно говорить о стихах, отсеченный от нас границами нашего привычного бытия, лишенный, с нашей точки зрения, самого необходимого – дома, элементарного комфорта, представления о собственном завтрашнем дне, – что он – счастлив.

Однажды основатель «Лика» Михаил Болгов, беседуя с Валерием Ивановичем, задал вопрос:
– В чем, по-твоему, состоит смысл жизни? Твоей и вообще всех нас?
– Он состоит в чувстве живого. Потому что всё, как неожиданность – мы получили, и мы живем.

Всем, кто вносит свой вклад в сохранение этих живых стихов, кто помогает самому поэту и поддерживает в нем чувство востребованности, – поклон и спасибо.

Полина Синёва
Воронеж

СЛОВАЯНИЕ


* * *

За горизонт в горизонтальном лифте
тащусь на север по боку земли.
О Господи, зачем так молчалив ты?
Скажи лифтерам, чтобы подмели

все эти звезды, фантики и спички.
Сор не растет, не тает, не горит,
но развращает душу Елекрички,
ползущую на встречный Елекрик.


* * *

Поэта Серафим из Хиросимы
вел за язык по памяти ко мне.
Их тишина была переносима,
как две сумы молитвенных камней.

Пешком, из переплета в переплет,
по горло вбред, минуя реки яви,
с безмолвием, сияющим, как лед,
они вошли в пылающий Рейкьявик.


ОЖИДАНИЕ КУТУЗОВА

Притаилась в поэте Москва.
Не качай головою – уронишь!
Край родного… В дуршлях рукава
просыпается зимний Воронеж.
Тверь, Коломна, застёжка Кремля,
всё горит, источая французов.
У поэта в кармане земля,
по которой не ступит Кутузов.


* * *

Я получил воздушные шары
из ничего. И сделался доволен.
Чудесные! Годятся для игры
в свободную и радужную волю.


КОНЕЦ ЛЕТА

От нас ли Время убегало,
чуть постояв в созвездье Льва,
иль просто миф на миф меняло,
переступаючи едва?

Мы твердо знали: наше Время
от нас ведь разве незави..?
Хотя, конечно же, в системе,
хотя, конечно же, в крови,

оно со мной стихи слагает
и придает синхрон уму…

Но слышно же – переступает!
Куда «нет хода – никому»…


* * *

Морщинистая, в яшмовых прожилках,
которых слишком много на двоих,
глядится ночь в окно, как старожилка,
на век опередившая своих.

Чем далее и старше, тем скорее,
по целине неторного листа
отстукивает ямбы и хореи
упущенного времени состав.


* * *

Дом отступал к реке, как Наутилус,
приборами почуявший январь.
Антоновки неистово молились,
но осень ранняя вела себя, как тварь.

Береговушки рыскали по-сучьи.
В предчувствии недетских холодов
густела кровь в скрещённых жилах сучьев
и закипала в мускулах плодов.


* * *

Мы встретились на иньском берегу
у мерных льдин в балтийстовом просторе.
Небережливо льёмся в сольный гул,
что волнам Адриатики проспорен.

Я - нварь дрожащий. Ветер и мороз
воплощены, как зов трубы и свиток.
Я ничего не помню из-за слёз,
но нить моей печали не извита

и тянется к отверстию в углу.
Здесь рукописи гаснут, как мигрени.
Я прохожу, как дромадер в иглу,
в костюме-тройке светоизмерений.

И голос мой в молчанье тяжелеет,
и Слово слышит, как его зову.


* * *

Капитаном студеного судна,
всблянь плывущего в рюшах больших, –
я трясусь беспробудно, как будто
вглубь крущу в омерзлениях всих.

Лед слоится, за нажитью нажить,
в снах тривидится солнце их дна…
И Ковчег начинает куражить
густокряжных эвонов блесна.

Солнце бляшет и дщерится в щели,
сорок градусов, пламень-вольфрам,
м-м-дяшка возду…ха! – плоть испеченья,
по-над нёбный и сладший миррам!

Ходовое НЗ черносемья,
тирра-точка, бубенчик во храм…
Похруст в солоно, в сткляни – усемье.
Лик товарища. Венчик для брам.


* * *

Кто слух мой вещий браковал?
Кто здесь искал меня? Кто звал –
так громко, что в моём ущелье
устроил каменный обвал?
И на века, как бы в пещере,
настиг, заклял, замуровал?

К стихам моим на эту тему
кто, словно к зеркалу, приник?
Кто отразился в нём, как Демон,
чтоб лишь поправить воротник?

Февраль 2006


* * *

Я слово дал – и все оборвалось,
посыпалось: да да да да да да-а!
И в Кара-Даг вошла земная ось,
пройдя сквозь сердце чёрного дрозда.

Допелись, в общем… Выпав из гнезда,
орали песни в страхе и веселье,
нарушив целомудрие поста
злопамятного чуткого ущелья.

Имущий ус да намотает на:
мирскому – мир, военному – война!

Будь ты пластунский, пеший или конный,
но в ночь на третий день Бородина
твоей судьбой скомандует Будённый –
которая и без него шальна.


* * *

И так не дозвонились мы до Бога –
«Алло, Центральная?» – и сказка отошла…
М. Твен в верхах испепелил крыла,
и сам он там стоит в углу убого.

В углу у мира, воскрешенный прах,
и глаза два, и зрячесть та же, та же…
До этого бывал он в тех мирах,
где о Земле молчат, как о пропаже.


* * *

Я выучил паучие движенья –
ты видишь, сколько смыслов я плету,
Земле переменяя притяженье,
чтоб ей не запинаться на лету

о кромку яви. Все, что может сниться,
но было врозь – я завяжу в одно.
Луч о зеницу гнется, точно спица,
и воробьям просыплется пшено.

Стою на коврике. В вокзальном светлом холле
ручной работы. Из травы и птиц.
И разница лучей глазницы колет,
и ранит зрячих щебетанье спиц.


* * *

Кому ещё я снился, как полёт?
Как парашют, кому во снах являлся?
Наутро кожа выдублена в лёд,
что в прорубях подлунных заручался
с венозной леской вдоль ручной реки…
К полудню троеперстье единили,
в Оку дыханий кинули крючки –
и вынули костистый Питер в иле
с одним глазком, он бьёт ещё хвостом…
Сияет в рифму гелевая ручка.
В тепле, не отрываясь, целый том
я б в ваши сны писал с моей получкой.
К строке свежемороженная льнёт,
трепещет, чтобы праздник не кончался.
Кому ещё я снился, как полёт?
Кому во сне с крылами не являлся?

http://www.vodoleybooks.ru/home/item/978-5-91763-155-4.html

Tags: книги, литература
Subscribe

Recent Posts from This Journal

promo philologist september 12, 02:21 2
Buy for 100 tokens
Исполнилось 100 лет со дня рождения Станислава Лема (1921-2006), польского писателя-фантаста, философа, футуролога. Приведу фрагмент из его интервью, данного по случаю 150-летия со дня рождения Ф.М. Достоевского изданию "Przyjaźń" в 1971 году: "Достоевский принадлежит, на мой взгляд,…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments