Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Литературная одержимость (I—VII)

"Частный Корреспондент.Ру"
Классик канадской литературы Мордехай Рихлер и его преследователь — исследователь Джоэл Янофски

В процессе создания этой литературной биографии-мемуаров, автор отправляется за советами сначала к раввину, потом к психоаналитику, а напоследок к толкователю снов.

Писателем быть непрактично.

Однако писатели — люди непрактичные по определению, и в своей порой младенческой наивности они готовы по-детски стремиться за всем сразу: признанием, любовью толпы, успехом и, казалось бы, абсолютно невозможной при такой популярности независимостью, неподотчётностью и свободой.


Мордехай Рихлер

«Мне скоро исполнится сорок, — писал Мордехай Рихлер. — Учиться вновь, менять профессию на преподавательскую — возраст уже не тот. На гитариста — тоже староват. Я точно кузнец — нахожусь в рабстве у единственного известного мне ремесла» (здесь и далее перевод автора. — Е.К.)

Это слова человека, который приобрёл несомненную известность. Мордехай Рихлер — его называли «ярчайшей звездой на канадском литературном небосклоне ХХ века» и «центральной фигурой в истории страны» — один из самых выдающихся канадских писателей, автор «Версии Барни».

Речь пойдёт о литературной одержимости, навязчивой идее, неотступной потребности писать.

Речь пойдёт о жгучем желании стать — быть — писателем.

I

Писателем быть не только непрактично, писателем быть опасно.

Представим себе стадии взросления человеческой особи.


Джоел Янофски // Фото: Синтия Дэйвис

Ребёнок, осознающий себя, свои возможности и способности. Я есть. Я существую в мире. Я могу засмеяться, закричать. Могу кружиться по комнате, раскинув руки в обе стороны, обхватив весь мир.

А вот ребёнок, осознавший себя в мире, среди других.

Это моя игрушка! Моя песочница, мой мир. Оказывается, помимо меня, есть ещё и другие. Они тоже умеют кричать и плакать, кружиться по комнате. Они тоже что-то могут. Детский нарциссизм разбивается удивлением.

Теперь представим себе стадии развития и взросления писателя. Написание букв, строк. Я что-то могу. Посмотрите на меня, я могу писать! Головокружительное осознание себя. Следом необходимо, чтобы тебя заметили, чтобы мир обратил на тебя внимание. Зачем? Может, это побег от себя или от страха смерти? Или вера в себя?

Но мир вряд ли озаботится тобой, подобных любителей букв и строчек множество. Спасение? Одержимость.

Одержимость пишущего своим предназначением и материалом — одержимость, переходящая в навязчивую идею. На языке медицины подобное называют «компульсивными мыслями», «навязчивыми состояниями и идеями», «обсессией».

А ещё есть иная одержимость — желание пишущего приблизиться к объекту своей одержимости. Притяжение таланта, а может, соблазн мифа, легенды; очарование и магнетизм славы, притяжение личности: присутствие одной судьбы в контексте другой.

II

«Смысл больше ничего уже не значит» , — процитировал одного из своих студентов профессор Университета Конкордия Джоэл Янофски. Действительно, какого рода смысл заложен в литературе, наводняющей сегодняшний книжный рынок, — исторический, эгалитарный, потребительский?



Как и всякое навязчивое состояние, литературная одержимость обоснована не только особенностями личности писателя, но и некими внешними условиями, будь то способ взаимодействия с читателем (бумажный vs. электронный) или та роль, которая отводится литературе в условиях перегруженного рынка и всё более капризного потребителя.

Европейский классический роман создавался как некое зеркало общества или начальный опыт историко-социологического художественного анализа (Ф.Энгельс утверждал — читая «Человеческую комедию» Бальзака, он приобрёл больше знаний, чем из всех трудов профессиональных историков и экономистов, вместе взятых).

В последние годы появился новый поджанр биографической прозы — писатели пишут о писателях. Процесс, подобный множественным зеркалам, отражающимся друг в друге: либо мир писательский изменился настолько, что сам процесс творчества становится предметом, подлежащим анализу; либо с расцветом многочисленных университетских программ писательского мастерства начинающие авторы, изолированные от окружающего мира для созревания в питательной литературной среде, как дитя во чреве матери (в искусственной среде литературной мастерской), всё чаще пишут о писательстве и о писателях. То ли темы «реального мира» себя исчерпали, то ли писателей стало уже больше, чем читателей?

Понятно, когда молодые авторы обращаются к подобному жанру. Но всё чаще на литературном рынке появляется продукция на ту же тему, принадлежащая перу (компьютеру) зрелых литераторов.

III

В июне 2010 года в рамках программы «Летние литературные семинары» (SLS) Университета Конкордия (Concordia, Montreal) были прочитаны три лекции о Мордехае Рихлере. C лекциями выступал Джоэл Янофски — канадский писатель, эссеист и публицист, многие годы ведущий колонку в The Montreal Gazette, чьи статьи и эссе многократно публиковались не только в канадской прессе, но и в нью-йоркском еженедельнике The Village Voice.

В 2003 году в Торонто в издательстве Fitzhenry & Whiteside Limited была опубликована монография Джоэла Янофски «Мордехай и я — своего рода признательность» ( Mordecai & Me: An Appreciation of a Kind ), в которой автор рассказывает историю своих несостоявшихся отношений с Рихлером. Литературный критик, встречавшийся с сотнями литераторов и опубликовавший множество рецензий, для своей первой биографической публикации выбрал писателя, чья литературная и реальная персона продолжает вызывать споры.

Книга, получившая премию Мейвис Галлант за 2004 год ( The Mavis Gallant Prize for Non-Fiction ), написана по прошествии года после смерти Рихлера (Рихлер умер в 2001 году).

Это рассказ о навязчивой идее, желании приблизиться к писателю, которого уже нет в живых, и о невозможности избавиться от его образа; о присутствии его в жизни автора — связи, которая разрастается по мере проникновения в детали биографии Рихлера.

В процессе создания этой литературной биографии-мемуаров автор отправляется за советами сначала к раввину, потом к психоаналитику, а напоследок к толкователю снов.

Если в самом начале повествования «Мордехай и я» представляет собой некую биографическую прозу, то по мере написания книги Янофски постепенно осознаёт, что его рукопись — своего рода литературное преследование, замешанное на зависти-восхищении и движимое как непочтительностью, так и жгучим интересом.

Не обманываясь ни обожанием Рихлера читательской публикой, ни тем мифом, который писатель создал вокруг своего образа, придирчиво охраняя личную жизнь, Янофски показывает эдакого буку, не затруднявшего себя ни желанием понравиться публике, ни условностями поведения, — трагического сатирика и литературного проказника.

Нигде в книге Янофски не признаётся в особой любви к Рихлеру (тепла между ними не было; особо не беспокоясь тем, какое производит впечатление, Рихлер постоянно ставил журналистов в неловкое положение, отвечая на провокационные или неудачные вопросы откровенной колкостью или тяжёлым молчанием). Дифирамбы он ему тоже не поёт.

Скорее, стараясь разобраться в своём к нему отношении, создаёт автобиографическую прозу, пересказывая не только те истории, которыми окружены легенды, связанные с именем писателя, но также рассказывая о странной судьбе литературного критика, чьё настойчивое желание проникнуть в жизнь писателя превращает его в некотором роде «литературного сталкера», страдающего навязчивыми идеями.

Полностью читать здесь
Tags: Канада, литература
Subscribe
promo philologist декабрь 1, 02:08 1
Buy for 100 tokens
Робин Гуд / Изд. подг. В.С. Сергеева. Пер. Н.С. Гумилева, С.Я. Маршака, Г.В. Иванова, Г.В. Адамовича и др. — М.: Наука; Ладомир, 2018. — 888 с. (Литературные памятники). Желающие приобрести это издание могут обратиться непосредственно в издательство. Контакты издательства:…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments