Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Categories:

Наталия Малаховская. Нечего на зеркало пенять

Наталия Львовна Малаховская - деятельница феминистского движения, писательница, художник, исследовательница русских сказок, автор книг: "Возвращение к Бабе-Яге" (2004), "Апология на краю: прикладная мифология" (2012) и др. В 1979 г. была одной из основательниц совместно с Татьяной Мамоновой и Татьяной Горичевой альманаха «Женщина и Россия», журнала «Мария» (была одной из инициаторов, издателей и литературным редактором этих изданий, переведённых в 1980-1982 годах на многие языки). После высылки из СССР в 1980 г. живет и работает в Австрии.


Наталия Малаховская (в центре)

НЕЧЕГО НА ЗЕРКАЛО ПЕНЯТЬ

ПАРАБИОНТЫ

Вся эта история началась очень давно. И как бы глубоко я ни забиралась в лес, каждый раз оказывается, что идти надо ещё глубже и забираться ещё дальше, не только в плане истории страны, о чём, по сути, и хотелось вести речь, но и в плане моей собственной истории – и даже не моей, а истории четырёх совсем юных девушек во время Великой Отечественной войны. Для меня лично вся эта история началась со странного слова «парабионты», что то и дело проскальзывало в рассказах моей матери. Рассказывая о жизни в Кисловодске в эвакуации, о том, как четыре девушки спали в двух постелях и по очереди ходили на занятия, потому что на четверых было две пары обуви, она то и дело восклицала: «Ну мы же были парабионтами!».

Кто такие парабионты? Позднее я узнала, что так называли бедных крыс, которых учёные медики сшивали по бокам для каких-то своих высоконаучных целей. Сшивали по парам, и моя мама, которая спала в одной постели с Верочкой Золотницкой, считала или называла в шутку себя и её «парабионтами», а Галя спала в одной постели с Машей Гогниевой, и парабионтами считались они двое. Если бы было наоборот, и Галя спала бы в одной постели с моей матерью, то парабионтами оказались бы они двое, и ничего, что дальше случилось, не случилось бы, потому что парабионты вряд ли стали бы так круто соперничать, как соперничали моя мать и Галя, ставшая матерью Женечки...

Кстати и сама история с крысами настолько ужасна, если учесть, что как раз в те же самые годы ещё более «любопытные» немецкие врачи не только сшивали по парам, но и по другому, ещё более отвратными способами издевались над человеческими особями, перекраивали и перешивали до смерти... Ну да, наши матери были по сути врачами, а врачам почему-то часто бывает ничего не стыдно, и хорошую человеческую дружбу назвать жутким словом...

В те времена, в раннем детстве, я сама ничего этого не понимала, об экспериментах немецких врачей узнала и совсем недавно, но слово это –парабионты – впечаталось почему-то в сознание: вот какая бывает крепкая, неразрывная дружба!

Не помню, каким образом я встретилась с Галиной дочерью Женей впервые, играли мы с нею вместе в детстве или нет. Что помню отлично и что не изгладится из памяти, это коридор, моя мама стоит, разговаривая по телефону с Галей, и потом набрасывается на меня с тигриной яростью:
- У Женечки опять по всем предметам пятёрки! А у тебя, такая-сякая, опять четвёрка!
Так Женечка стала для меня каким-то пугалом. Потом выяснилось, что и Галя набрасывалась на неё, перечисляя какие-то мои достоинства (круглыми они не были) и делая из меня тоже какое-то пугало для своей дочери.

После... ну как сказать, после всего, когда я в 1989 году смогла вернуться в свой город, мы с Женей встретились снова, и однажды она мне сказала, что написала повесть под названием «Крупа и Фантик». Я только пожала плечами: что это значит? «Ну как же ты не понимаешь, Крупа? Это же... так обзывали (или дразнили) Крупскую. А Фантик – так дразнили Фанни Каплан». (Разговор происходил в том же самом коридоре, где в 60-е годы проживал телефон, по которому моя мать чуть не каждый день обсуждала с Жениной матерью наши «успехи»).

Меня в школе, насколько я помню, никак не дразнили и не обзывали, и поэтому я не «врубилась». Женя стала мне долго объяснять суть своего произведения, и как важны для неё почему-то были эти клички (Крупа и Фантик), и, может быть, не обмолвилась ещё тогда, что её саму в школе дразнили, да ещё как, и что какая-то там крупа и тем более фантик в сравнении с тем, как обзывали её...

Если сказать так просто, как её обзывали... поймёт ли кто-нибудь суть этого обвинения? Из живущих теперь? Из молодых, скорее всего, никто. Суть этого обвинения сводилась к тому, что она убила Ленина (а по тогдашним временам это было всё равно что сказать, что она убила бога), потому что её собственная фамилия, в девичестве, до брака, совпадала с фамилией Фанни Каплан. (Которая, хоть и не убила Ленина до смерти, но стреляла в него с целью убить).

Что может пережить человек, который никогда никого не убивал и которого со смехом обвиняют в богоубийстве? А особенно, если этому человеку совсем немного лет?
Много позже Женя объясняла моей тёте, что потому и написала эту повесть, «Крупа и Фантик», что в школе её дразнили из-за этой фамилии. А моя тётя, Елизавета Борисовна Хотина, автор рассказов из нашей общей книги «Перекличка в тумане времён», говорила Жене, что повесть её отвратительна, потому что нельзя издеваться над человеком, даже если он – Ленин, и что эта повесть – плевок в лицо (или в душу) всему народу.

ПЛЕВОК

История с плевком не всегда заканчивается плохо. В моей детской жизни был как раз такой случай, когда в новой школе, куда я пришла в 12 лет, меня не дразнили, а мне плюнул в лицо известный в классе хулиган Охапкин, я тут же схватила его за чуб и поставила перед собой на колени и долго так держала, пока директор школы не упросил меня отпустить этого мальчишку. С тех пор и до конца мучительно занудного обучения в этой школе никто ко мне не приставал, плевок оказался для всех возможных преследователей как бы хорошим уроком.

Для меня этот плевок не оказался травмой (может быть, для самого Охапкина – осознание своей невсесильности?). Но для Жени, что совершенно очевидно, то, как её дразнили, оказалось травмой, и до того глубокой... что оказалось необходимым нанести ещё один удар, по уже получившему пулю от её однофамилицы, по давно скончавшемуся и уж точно ни сном ни духом не виноватому в том, что из него сделали мумию.

Вот эта необходимость плюнуть в лицо и растереть, размазать на множество страниц этот плевок... отплеваться от своей детской травмы? Но ведь и Володечка от травмы отплёвывался! И он был отличником, круглым, и эта круглость меня как-то настораживает, потому что напоминает о том феномене, что требует к себе весьма и весьма пристального внимания: о форме той травмы, что пережил этот человек в отрочестве. О её гладкости, доходящей до скользкости.

БОГ ИЛИ НЕ БОГ?

Вот сейчас, если верить фейсбуку, находятся особи, которые обсуждают вопрос о том, является ли богом некто, не указывая двумя пальцами. Почему-то надо иметь кого-то возле себя, кого можно при случае обозвать богом и на кого, если понадобится, свалить вину. Судьба у бога незавидная, и об этом не стоит забывать, особенно тому, кого в очередной раз выдвигают на эту должность.

В древности просто выбирали из своей среды так называемого героса и проецировали на него всё – как Достоевский однажды произнёс, что Пушкин наше всё; по отношению к поэту 19 века – это достаточно истерический вскрик, но в древности переносили именно всё, и все чаяния тоже, и венчали венком, и потом так или иначе убивали. Из этих двух основных этапов – венчание и растерзание – потом в мифах сохранились лишь отдельные фрагменты (как в мифе об Орфее, тут прибавилось и объяснение, за что именно его растерзали), а на самом деле никакого объяснения или оправдания не нужно, растерзали именно за то, что сначала венчали, и это значит, что и в истории с Лениным или с другим героем-геросом не за то убили или пытались убить, что он что-то не так сделал или плохим богом оказался, а за то (или вернее, потому), что на кого переносят божественные качества, того в конце концов оказывается необходимым и на куски разорвать, и это неизбежно и об этом стоит задуматься: богом быть трудно, писали Стругацкие, но на самом деле богом быть опасно. И почему некоторым идолам удалось избежать судьбы Орфея, ломать голову не стоит, а надо понять, что это не правило, а исключение, и нормальная правильная, то есть совпадающая с правилами судьба героса – это быть разорванным, а до того, в ещё более отдалённые от нас времена, и съеденным к тому же (потому и разрывали, чтоб каждому из «народа» досталось хоть по маленькому кусочку от священой плоти: «Сие есть Тело Мое, за вас отдаваемое» (за урчащих людоедов).

В этой схеме трудно что-то пошевелить, в схеме судьбы героса, потому что это скользкая судьба и соскальзывает – к гибели, а скользкая она потому, что гладкая, и к этому феномену гладкости я и хочу теперь обратиться, к истории этой несравненной гладкости, откуда она взялась именно в данном случае и к чему привела – а привела она к возникновению ЗЕРКАЛА. На которое нечего пенять, коли рожа крива.

1905

Рожа оказалась кривой в самом начале 1905 года, когда тот бог, роль которого исполнял в те времена царь, расстрелял нарядных женщин, благочестивых мужчин и, главное, детей. И неважно, кто именно из Зимнего Дворца стрелял в толпу и в ребёнка, сидевшего в ветвях дерева в саду напротив, в мальчика, который прибежал полюбоваться красивым шествием. И я говорю про ребёнка, а не про многих ребят, потому что для каждой матери это был её любимец, её выношенный и выстраданный, и не мог царь покуситься на маленького, не мог и не имел права, и в толпе, в расстрелянной, или над нею, над трупами, зародилось тогда это видение, что царь сверг с себя звание бога. И эта вина не была придумала, как хайнрих крамер придумал вину девяти миллионов, которых обозвал ведьмами, и не была свалена с больной головы на здоровую, как хитлер её свалил и на евреев, и на цыган и на гомосексуалистов, а была реальная вина, вероломное преступление. Которое только подтвердило то убеждение, что, по словам Достоевского, издавна коренилось в народе: «Вы, дворяне, железные носы, совсем нас заклевали». И не придумал эту вину никто, ни Маркс, ни Бакунин, и в том, что угнетали и кровь сосали из низших высшие (и до сих пор сосут), никто не усомнится.

Моему дедушке, которого по недоброму совпадению тоже назвали Владимиром, как и меня саму должны были назвать – не в честь Ульянова, а в честь моего собственного деда, - ему в ту пору было десять лет. И я не знаю, сидел ли и он в ветвях того самого дерева, и пуля пролетела мимо – «пуля стрелка миновала», или только услышал от своих товарищей об этом событии, но уж точно услышал, как и душераздирающие песни о том, как царь убивал детей. И это было его травмой. Тою самой, что заставила его в 1911 году, в возрасте 16 лет, убежать из дому и стать подпольщиком. И это – без всякого Ульянова, который пребывал в то время в стране безопасной, причём годами, и о кровавом воскресении узнал только из газет.

ЗЕРКАЛО

Но как же случилось, что совсем не молодого, а по тем временам и просто старого Владимира Ильича, пропахшего насквозь швейцарской заграницей, а не русским духом, русский народ признал за своего нового – не просто царя, а бога? Зеркалом человек становится не просто так, с бухты-барахты. Чтобы мальчик Вова смог стать зеркалом, понадобились сначала определённые события, а потом и определённого вида травма.

У этого мальчика поначалу была просто незавидная судьба так называемого «бутербродного» ребёнка, застрявшего между старшим братом – блестящим красавцем, - и младшими, обласканными просто за то, что они ведь маленькие. А кто же такой он сам? Вовка-морковка? Так его дразнили, когда он «с кудрявой головой тоже бегал в валенках по горке ледяной»? Старший брат его так, вероятнее всего, не называл. Но соперничество с недостижимым идеалом, потому что до высокого роста брата никогда не дорасти и до малого роста младших не съёжиться, и на ручки тебя не возьмёт и не приласкает никто, и боготворить никто не станет...

...вот на этом бы и застрять, вот на таком уровне несправедливости. И мешал ли Вовка старшему в его занятиях, и рисовал ли бяку-закаляку в его тетради, как это сделала моя младшая сестра, за что мне в первом классе абсолютно несправедливо поставили двойку? Никто этого не узнает – и никогда. Но, поскольку Володя был круглым отличником, то у него должны были быть отличные оценки и по Закону Божию, и, стало быть, на заре своего сознательного возраста не мог он открутиться от мыслишки, что вот Бог, стало быть, допустил, чтобы он, Вова, единственным в семье и некрасивым, особенно в сравнении с красавцем-братом, и необласканным оказался, а так, не пришей кобыле хвост, и виноват в этом уж конечно Бог, а кто же ещё. И по всем предметам пять – единственный способ хоть чем-то обратить на себя внимание.

Да, застрять бы на этом уровне несправедливости, и говорить бы потом, когда Сашка получил бы за свои научные открытия, может быть, нобелёвку, что украл у него Сашка все самые лучшие гены... ну да, и на что-нибудь потратить бы энергию своей зависти. Чего было больше в этой безумной любви к старшему брату: восхищения или сознания, что «и я бы мог быть таким»?.

Но вот судьба перевернулась, и все добрые гены не в счёт, они все сойдут теперь в могилу. Может быть и посасывала слегка совесть за то, что завидовал старшему когда-то, что без зависти не обошлось, но теперь отрезали – одним махом, и кто отрезал – ну уж конечно тот бог, на которого сам Сашка покусился и которого, с моей личной точки зрения, убивать не стоило бы (ведь это он отменил крепостное право!). Но весы упали, обе чашки весов, и судьба распорядилась именно таким образом: личный бог Вовки-морковки, по имени Александр, участвовал в убийстве царя Александра второго, то есть бога общенародного, и поэтому оказался растерзанным приспешниками царя.
... На этом бы остановиться!...

Но там, где зрела ревностная любовь, зверская страсть появилась: отомстить за смерть Брата! И главное, как мне кажется, в форме этой травмы, что была нанесена среднему брату: отрезали идеал, отрезали семейного бога, не так, как отрезает разлука или пребывание на каторге – отрезали те самые лучшие в семье гены, которых Володе не хватало. Отрезали и не в реторту спрятали, не в холодильник положили, а в землю зарыли – навсегда. Уничтожение полное и окончательное, и тут, мне кажется, и зарыта собака: эта уникальная особенность травмы – несравненная гладкость разреза. Это не те непрестанные укусы судьбы, что, как рябины, испещрившие лицо джугашвили, не те, что наносили дворяне крепостным своими железными носами, а уничтожение, одним махом совершённое.

Не покалывание, не покусывание, а один удар – окончательный и бесповоротный. Семья осталась не без кормильца, но без воплощения красоты и таланта. Приземистый и неказистый пятёрочник оказался теперь посреди малышни в семье старшим. Но куда девать тот ореол блестящей почти святости, что озарял старшего брата, веял вокруг его лица – в гроб ведь такой ореол не положишь!

С ним надо что-то поделать. Он где-то остался, застрял между небом и землёй, и, может быть, и все годы эмиграции проторчал в этом междуумочном пространстве – невостребованный. Но час настал. И, скорее всего, именно гладкость разреза на душе и сотворила из этого весьма неказистого на вид человечка действительно большевика – не по совести, не по количеству отданных за его фракцию в партии голосов, но по способности стать зеркалом.

И почему именно он достоин ненависти, почему не Троцкий и не прочие его соратники? Чем он хуже их всех: тем, что удачливее? Или тем, что глаже, что в нём отразишься, а в иных – нет? Думаю, что без Ленина, без переноса божественных качеств царя, опозорившегося расстрелом детей, на доброго (как считали крестьяне-ходоки) большеголового коренастого мужичка (своё происхождение из дворян скрывал ведь!) не было бы после его смерти и всенародного поклонения совсем уже уроду джугашвили. Но ореол, тот самый, витал в воздухе, его надо было куда-то девать, и вот прицепили на первого, кто вынырнул и заявил о себе, что теперь царём станет он..

Но: кто сейчас говорит про Ленина, вспоминает ли этих ходоков из деревни, и что бывший Вовка-морковка, бывший второй брат принимал их (не знаю, всех ли), но лично и с глазу на глаз принимал, чего предыдущий бог уж точно не делал? И что они принимали его за доброго бога и верили ему, верили, что он хочет им добра – им, а не тем, кто из них сосал кровь?
Тут надо учесть и подчеркнуть, что сосали кровь на самом деле, и это не та вина, что свалена с больной головы на здоровую, в отличие от сочинителя памфлета «Молот ведьм» хайнриха крамера это не придуманная вина и в отличие от бисмарка не придуманная вина, и утюгами раскалёнными швыряли в девушек молодых и, может быть, и вполне поверю, что в нерадивых или неумелых, как-то не так прогладивших складочку на платье барыни. И надеюсь, только скромно надеюсь, что в мою пра-прабабушку не швыряли утюгом, что была она радивая да способная да благочестивая, и потому без таких гладких травм обошлась, но уверена, что эта травма, утюгом да и по роже, что она навеки впечаталась и в моё сознание (или и в подсознание) тоже, как и в сознание всех тех, у кого предки были крепостными, и всего-то за полвека до революции это рабство по закону отменили – а что такое полвека? Полвека назад я сидела на берегу моря и сочиняла свою первую повесть, записывала самые первые её главы и про утюг на роже как будто бы не вспоминала, но, когда глядела в зеркало (а тогда было на что поглядеть), да, вот тогда, вот тогда... почему-то почёсывалась слегка левая щека, а почему левая? А потому, что барыня левшой не была, и стало быть, влепила, зафитилила правой... И я не думала, а так, витало что-то вокруг моего отражения, как завитки дыма, не мыслишка, а так, что-то вроде предположения витало: как же так? В такое умилительное личико, в красивое, чистое лицо – да как же так можно – утюгом?

Вот эта окровавленная поверхность, эта гладкая-прегладкая, потому что утюгом проглаженная, и оказалась, по всей вероятности, тою самою гладью, тем зеркалом, в котором отразилась ни на кого не сваленная вина тех, которые заклевали, то ли железными носами, то ли утюгами, но заклевали. И ожидало это зеркало, ждало с тех самых пор, со времён Салтычихи, своего ненаглядного, такого же гладкого, с таким же абсолютно чистым разрезом – тоже зеркала. Парабионта, стало быть, чтобы было с кем сшиться по всем швам, чтобы было, в ком отразиться.


Прислано автором для размещения в Живом Журнале Николая Подосокорского
http://philologist.livejournal.com/


Tags: Ленин, Малаховская, Мальчуженко, свобода
Subscribe
promo philologist september 16, 18:46 2
Buy for 100 tokens
Мой муж, Виталий Шкляров, гражданин США и Беларуси уже почти 7 недель находится в белорусской тюрьме как политзаключенный. Его обвиняют в том, что 29 мая он якобы организовал в городе Гродно несанкционированный митинг в поддержку арестованного лидера белорусской оппозиции Сергея Тихановского.…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments