Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Наталия Малаховская. О связи военных песен с "тьмой без души и вины"

Из письма Наталии Малаховской Николаю Подосокорскому от 29 декабря 2014 г.
(публикуется с разрешения автора)

Наталия Львовна (Анна Наталия) Малаховская - деятельница феминистского движения, писательница, художник, исследовательница русских сказок, автор книг: "Возвращение к Бабе-Яге" (2004), "Апология на краю: прикладная мифология" (2012) и др. В 1979 г. была одной из основательниц совместно с Татьяной Мамоновой и Татьяной Горичевой альманаха «Женщина и Россия», журнала «Мария» (была одной из инициаторов, издателей и литературным редактором этих изданий, переведённых в 1980-1982 годах на многие языки). После высылки из СССР в 1980 г. живет и работает в Австрии.

Отличие диссидентов послевоенного поколения от современных не очень старых людей в том, что мы были действительно, как я в 1989 году писала, «костями, вросшими в нельзя». И не только в нельзя, а и во всё, что потом можно было обозвать пропагандой, но тогда оно было действительно «наше всё», подтверждённое безмерными ужасами войны. Война была вот тут, под рукой: я сама в юном возрасте сидела, болтая ногами, на ветке какого-то кряжистого дерева, склонившегося над воронкой от бомбы на площади революции, поблизости от бабушкиного и дедушкиного дома. У мамы болели ноги, обмороженные во время блокады, у папы выходили осколки из ран, полученных на войне. И рассказы об этой войне подтверждали то самое, о чём сообщали песни тех лет: что всё это, о чём в этих песнях пелось, так оно и есть, ничего не придумано и не наврано.

Надо сказать, что и на самом деле, если отвлечься от политической направленности и её сомнительности, нельзя не признать, что лирические песни военных лет были не только искренними, но и высокохудожественными произведениями высокого искусства (особенно по сравнению с теми пошлыми шлягерами, которыми в то время развлекались или утешались жители Германии). Песни были исповеданием веры, и то, как их пели в семьях, подводило почву нам под ноги, кормило нас своим светом и теплом.

Только в 1976 году во время тяжёлой болезни у меня однажды ночью возникло видение, которое я год тому назад описала в своей повести: видение отнюдь не придуманное, которое объясняет связь этих песен с тем, что я в этой повести называю «тьмой, поистине тьмой, расплывающейся и бесформенной, без души и без вины». Вот эта глава:

ОТКУДА ВЗЯЛАСЬ ТЬМА

Посреди ночи Аня проснулась. Как будто кто-то швырнул её в эту постель. Она оглянулась и поняла, что она в больнице, что все в палате уже спят, кто посвистывая во сне, кто похрапывая, что из-за двери сочится скупая полоска света. Однако прямо перед ней в воздухе над кроватью стояла большая доска с множеством клеток, и над нею светилась надпись – несравненно более яркая, чем та худосочная полоска света, что выглядывала из-под двери. Надпись была большими печатными буквами:
ОТКУДА ВЗЯЛАСЬ ТЬМА

Аня вгляделась. В каждую из этих клеток, что были на доске, она не просто вглядывалась – она входила внутрь и начинала осознавать всё то, что в этой клетке происходило. Происходившее в каждой из этих клеток по-своему отвечало на вопрос, откуда взялась тьма, и эти ответы казались до того ясными, прозрачными, что никогда, никогда в жизни эти ответы не забыть.

В клетке внизу в центре она задержалась. Снаружи было видно только папу, совсем молодого, как он перешагивал через сучья бурелома. Аня вошла и огляделась. Лес был весёлый и праздничный, как толпа на демонстрации первого мая: все деревья пахучие и смола так красиво переливалась на ладони. Но и другие деревья, обросшие мохом, они пели и радовались все толпой, не так близко друг к другу они стояли, как люди на демонстрации, но пели тоже, так, незаметно для себя пели или шумели вершинами, там, в вышине над головой, но они пели, хотя не шли никуда, а оставались на месте, а пел по-настоящему, голосом, один только папа, он шёл по лесу и пел, а она иногда только подпевала, ей было совсем мало лет, и перебираться через сучья на земле было трудно, легче было под них подлезать, и почему на земле вместо травы растут иголки?

А это потому, что деревья все хвойные, вот такое трудное слово сказал папа, и лес поэтому называется бор, а папа идёт, шагает и поёт при этом, он поёт «не спи, вставай, кудрявая», но она, маленькая девочка, совсем не кудрявая, а это он сам кудрявый ещё и без никакой лысины, и кудри золотистые и прозрачные на солнце, а глаза такие синие и весёлые, и он поёт про то, что мы всё добудем, поймём и откроем, и никак, никаким образом не могла бы закрасться мыслишка, что чего-то недопоймём... но теперь, в это мгновение и, может быть, из-за того, что у болезни наступило решение и все протекающие по сосудам осколки доброты решились сказать ей своё слово, вот теперь-то всё стало абсолютно ясно. Это был не сон, хотя ночью и в темноте, это была как бы доска с клетками, и внизу посреди ей была открыта сейчас именно эта: теперь, в возрасте, когда должно бы исполниться предсказание, данное тогда трёхлетнему человеку, что мы всё поймём и откроем, наверное, и пришло время действительно всё понять?

Она привстала в постели и оглядела эту доску, светящуюся сейчас перед ней: в каждой клетке что-то происходило, там пели люди и летели шары в это счастливое небо, и она сама восседала, как на троне, на папиных плечах надо всей толпой и обозревала весь этот счастливый мир сверху, может быть, самая главная во всём этом торжестве и восторге.
Там не было никакого потока и перетекания, всё, что творилось в каждой из клеток, было обособленно от других: потоком была она сама, и она теперь спокойно перетекала, переплывала из одной клетки в другую, не сомневаясь уже в своих способностях познать всё и до конца. Всё теперь и наконец-то стало ясным до дна: словно бы она смотрела в воду, абсолютно прозрачную и недвижную, не всколыхнётся. Это было её чувство, собственной её больной головой воспринимаемое. И в то же время это спокойствие проникновения не смущалось тем движением, которое наблюдалось в каждой из этих клеток, и папа молодой, какой он был красавец, и куда всё делось, зачем помертвел взглядом? И зачем говорит он теперь, что знает будто бы абсолютную истину, истину в последней инстанции? Но тогда, в той живой клетке он шагал, и трещали сучья хвороста под ногами, и пел, и это была самая важная и единственная правда, и поэтому лес, который назывался бор и пахнул так одуряюще, он тоже пел, он соглашался с папой и говорил, переговариваясь вершинами там, в вышине, что, конечно же, всё добудем и нам нет преград.

А казалось бы, что ему, лесу, лучше знать, возможно ли добыть именно всё, и стоит ли это делать? Почему же деревья соглашались с тем, что нам нет преград, почему соглашался с этим и сам вечерний свет, горящий на стволах: он ведь знал, что он недолгий и скоро уйдёт, что преградой ему поставлена ночь, а деревья знали, что преградой им земля внизу и облака вверху, и почему же тогда все они соглашались, что нам нет преград ни в море ни на суше? Преград было достаточно, но их было достаточно в другом мире, в другом измерении, а папа своей песней в тот миг проложил себе дорогу – и не только себе, но и всем остальным – в какое-то другое, абсолютно счастливое пространство, в котором преград действительно не было, и не только преград. Вот сучья трещали под ногами, хворостины, через которые трёхлетнему человеку перебираться не так уж просто, но папа шагал прямо по этим хворостинам, и они хрустели у него под ногами, и пел «нам ли стоять на месте». Потому и шагал тогда, чтоб на месте не стоять, но вот что он делает теперь и зачем нацепил не только лысину на голову, но и это мёртвое выражение на лицо, если не стоит на месте? И не просто стоит, а врос уже в это место, обзавёлся утюгами и пузатыми банками с соленьями и прочими вареньями между дверьми, прирос к месту и уже никуда не летит, а всё повторяет слова, будто бы мы куда-то всё это пронесём, не утюги, конечно, и не банки, а что-то несказанное, тот свет, ту «осуществлённую мечту», но о чём была мечта и как это себе представить, что «знамя страны своей, пламя души своей мы пронесём через миры и века», если уже никакого пламени в душе не осталось, а осталось только это полое знамя, которое без поддержки пламенем души совсем уже опустело и превратилось в никому не нужную тряпку?

Но тогда и там, в этом лесу, всё было совсем не так. Лес говорил таким низким голосом, его шорох был как бы хором, который пел вместе с папой те же самые слова, и этот вечер в лесу может быть и не сохранился бы в памяти, если бы не выступил так откровенно и так отчётливо в этот самый страшный момент болезни на нижней строке этой доски «Откуда взялась тьма», - и это было единственным, что вспомнилось потом, утром, когда она открыла глаза и убедилась в том, что все остальные клетки, все прозрения укатились и испарились вместе с ночной тьмой, и только одна эта клетка горела перед глазами – зацепилась в волосах и не ушла вместе со всеми остальными. Тьма взялась, - нет, не столько она взялась, сколько сидела на качелях, раскачиваясь – кто кого перевесит, а кто взлетит под облака, она сидела на качелях с тем абсолютным счастьем, которое пылало и цвело в тот незабываемый вечер в лесу, - и смотрела ему в глаза.

Tags: Малаховская, песни
Subscribe
promo philologist 18:46, wednesday 1
Buy for 100 tokens
Мой муж, Виталий Шкляров, гражданин США и Беларуси уже почти 7 недель находится в белорусской тюрьме как политзаключенный. Его обвиняют в том, что 29 мая он якобы организовал в городе Гродно несанкционированный митинг в поддержку арестованного лидера белорусской оппозиции Сергея Тихановского.…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments