Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Categories:

Елизавета Хотина. Птичка: рассказ-воспоминание о 1935 годе

Елизавета Борисовна Хотина

Птичка
1935 год

В эти последние перед отъездом дни в доме творилось что-то невообразимое. Я – шестилетняя девочка, ничего подобного в нашем доме, где всегда царили чистота и порядок, не видела. Сейчас в нём был кавардак. Книги в папином кабинете и в большой комнате были выброшены из шкафов. Папки с бумагами валялись на полу, бельё перерыто и выброшено из шкафа на пол. В доме токлись родственники, мамины и папины друзья и знакомые. Все бегали по квартире, громко говорили, о чём-то спорили, давали советы, собирали вещи, складывая их в чемоданы, большие плетёные корзины с крышкой, баулы. На нас с сестрой никто не обращал внимания. Я могла даже не умываться и не чистить зубы. Никто этого не замечал: ни мама, ни тётя, ни моя старшая сестра. Когда я пыталась что-нибудь спросить у мамы, она говорила:
- Отстань, сейчас не до тебя, пойди и займись чем-нибудь.



Тётя – мамина младшая сестра – уводила меня в другую комнату и пыталась читать мне мою любимую книжку – «Рики-тики-тави», которую раньше перед сном читала мне мама. Мама ходила «как в воду опущенная», с красными опухшими глазами. Папы вообще два дня не было дома. Когда на третий день он появился, на нём, как говорили взрослые, «лица не было». Взрослые, конечно, преувеличивали, лицо-то было, но какое!... Я никогда раньше не видела папино лицо таким расстроенным, растерянным, усталым. Я всегда знала его весёлым, улыбчивым, добрым. Он был смелым и сильным! Когда после двухдневного отсутствия он вернулся домой откуда-то, все как-то притихли, даже говорить стали шёпотом.
Мама с папой, склонившись над какой-то бумагой, выбирали место, куда мы «имели право» уехать и где нам разрешалось жить. И где, как они считали и надеялись, «им можно будет продолжать работать над теми интереснейшими и нужными для нашей страны научными проблемами, которыми они успешно занимались до сих пор». Но это мне стало известно уже потом, когда я повзрослела...

А пока в доме царил дикий бедлам. Родители, до этого рано утром всегда спешившие на работу, вдруг перестали уходить из дома и всё своё время тратили на сборы.
А начался весь этот бедлам с того, что, однажды проснувшись рано утром, ещё почти затемно, я увидела в нашей с сестрой комнате какого-то дяденьку, похожего по одежде на нашего дядю Шуру – папиного младшего брата. Дядя Шура тоже носил гимнастёрку и голифе. Неделю назад, уезжая от нас, он твёрдо обещал вернуться через неделю-другую и привезти мне игрушечную швейную машинку, о которой я мечтала. Будучи вполне уверена, что возле моей кроватки стоит мой горячо любимый дядя, не совсем ещё проснувшаяся, я вскочила в одной ночной рубашке и с криком:
-Ура, дядя Шура приехал!- бросилась ему на шею. «Дядя Шура» энергичным жестом и с некоторым брезгливым презрением отстранил меня от своей шеи. И в ту же минуту в комнату вошёл ещё один «дядя Шура», в такой же военной форме, и сказал первому:
- Убери-ка её отсюда.
Первый, сунув мне в руки охапку моей одежды, что висела на спинке кровати, сказал грубым голосом:
- А ну, быстро убирайся!

Я очень обиделась и, заревев, «убралась». Очень жалела, что в это время в комнате не было моей старшей сестры. Она была загородом на военной игре в чапаевцев. Будучи «юным чапаевцем» - очень смелым и боевым человеком – она конечно же прогнала бы этих гадких дядек и не дала бы меня в обиду!

Когда я ушла в другую комнату, то увидела, что там ещё двое или трое «дядей Шур» роются в папином письменном столе, в книжных шкафах, в корзине с бельём, в маминых вещах. Они что-то искали и не находили. Рылись они и в кухонном шкафу, и, не найдя того, что искали, с раздражением швыряли всё на пол. Через некоторое время, когда дядьки куда-то вышли, я тихонько заглянула в свою комнату и увидела, что наши с сестрой кровати «перелопачены». Одеяла и подушки разбросаны. Тетради, учебники, книжки моей сестрички разбросаны или поставлены на этажерку кое-как. А больше всего меня возмутило то, что эти дядьки – «дяди Шуры» - разбросали мои игрушки, которые я вчера разобрала и положила «на своё место», как требовала наша мама...

Пришли грузчики и стали выносить из квартиры мебель. Вынесли и папин письменный стол, и кресла, и мамин шкаф, и книжные шкафы и рояль, о котором было так много разговоров. Некоторые папины и мамины друзья почему-то боялись взять его к себе домой и сохранить «до нашего скорого возвращения» (ведь все считали, что «это какое-то недоразумение и мы очень скоро вернёмся»). А боялись они взять рояль, потому что, как говорили взрослые, могли бы «подмочить этим свою партийную репутацию». Я, конечно, этих слов понять не могла, а спросить не решалась. Меня и так ото всюду прогоняли, чтобы я не мешала взрослым и «не вертелась у них под ногами». На душе у меня было так плохо, как только может быть у шестилетнего ребёнка, преданного и брошенного самыми любимыми и родными людьми неизвестно, за что. Мысленно я говорила себе, что это, наверно, потому, что я «недостойна»: что внушала мне моя сестра, когда я пыталась примерить её пионерский галстук. Это слово я воспринимала как-то трагически, отождествляя его с чем-то позорным.
Я не плакала, ведь папа всегда говорил, что плачут только «кисейные барышни». А я не хотела быть «кисейной», и «барышней» быть тоже не хотела. А кем я хотела быть, так это путешественником, как папа, плавать по морю, как «Дети капитана Гранта», лазать по скалам, как папин друг – геолог Сергей Сергеевич, быть полярником, как челюскинцы, и ещё кем-то мужественным и «настоящим».

Я стояла у окна и смотрела, как по нашей Серпуховской улице тянутся и тянутся бесконечные возы с баулами, корзинами, чемоданами, - такими же, как те, что стояли в нашей прихожей, уже готовые к выносу.

Когда-то мама, вот так же стоя у окна, говорила, что этих людей высылают из Ленинграда потому что они, якобы, причастны к убийству Кирова. Киров был руководитель партийной организации Ленинграда – любимый ленинградцами обаятельный человек с чудесной располагающей улыбкой. Конечно, жалко этих несчастных, высланных из родного города людей, среди которых были и дети и старики, и которых было так много (как выяснилось потом – тридцать пять тысяч человек).
- Послушай, что же это такое творится?! Не может же быть в убийстве Кирова замешано такое количество народа! Неужели же все они были «причастны»?.. – спросила мамина младшая сестра и наша любимая тётя.- Ведь так можно любого из нас также же вот взять и выслать!
Мама посмотрела на свою сестру, как мне тогда показалось, очень сердито:
- Не говори глупости! – сказала она. – Мы с Борисом советские люди! Честные труженики, и ничего подобного случиться с нами не может!
И вот через две недели после этого разговора, который я отлично помню и по сей день...!

На душе у меня было очень мрачно. Всё казалось чужим. Не за что было уцепиться сердцем, душою глазами. Казалось, не было исхода этой щемящей тоске!
Вдруг в прихожей раздался крик:
- А птичку, а птичку-то забыли!
Я вздрогнула. Сердце стало теплеть и оттаивать. Я почувствовала что-то очень родное, тёплое, органичное: значит, в этом «железном лесу» есть родная душа – Птичка. Для меня этот крик полыхнул оживляющим душу Счастьем. И снова:
- А птичку-то забыли, а птичку, а птичку не упаковали! Придётся нести её в руках!

Я сразу же представила себе эту птичку: тёплое, пушистое, родное существо. Я уже полюбила её. Представила, что она сидит у меня на плече, тычется клювом в щёку. Мы с ней, с птичкой, счастливы и очень любим друг друга. А на душе у меня тепло и спокойно. Радости нет предела! Я не могла допустить мысли, что птичку, родную мою птичку «в руках» понесу не я, а кто-то другой. Только я, я понесу птичкину клетку! А потом, когда мы будем уже под крышей (я, конечно, понятия не имела, где и под какой крышей), я возьму озябшую птичку в руки и согрею её. Или помещу её за пазуху, там ей будет тепло, уютно и не страшно.

Вдруг снова раздался крик:
- А птичку-то нашли?
- Нашли, нашли, вот она!
Я опрометью бросилась к папе, к своему доброму, умному папе, любившему животных, рыб, птиц и, возможно, крокодилов:
- Папа, папа, разреши мне нести птичку, ну, клетку с птичкой!
И услышала:
- Какая птичка? Аптечку забыли! Отойди и не вертись под ногами. Тебе же сказано!
Я отошла кокну и там за занавеской тихонько, чтобы никто не услышал, зарыдала.

записано 19 ноября 2005 года.

Прислано племянницей Елизаветы Хотиной Наталией Малаховской для размещения в литературном блоге Николая Подосокорского


См. также:
* Елизавета Хотина. Рассказ (воспоминание) о ёлке 1938 года в Ленинграде

Tags: Малаховская, СССР, Санкт-Петербург, Сергей Киров, воспоминания
Subscribe
promo philologist 18:46, wednesday 1
Buy for 100 tokens
Мой муж, Виталий Шкляров, гражданин США и Беларуси уже почти 7 недель находится в белорусской тюрьме как политзаключенный. Его обвиняют в том, что 29 мая он якобы организовал в городе Гродно несанкционированный митинг в поддержку арестованного лидера белорусской оппозиции Сергея Тихановского.…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 9 comments