Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Category:

Наталия Малаховская. Нас было много на челне... Памяти поэта Александра Морева

Наталия Львовна (Анна Наталия) Малаховская - деятельница феминистского движения, писательница, художник, исследовательница русских сказок, автор книг: "Возвращение к Бабе-Яге" (2004), "Апология на краю: прикладная мифология" (2012) и др. В 1979 г. была одной из основательниц совместно с Татьяной Мамоновой и Татьяной Горичевой альманаха «Женщина и Россия», журнала «Мария» (была одной из инициаторов, издателей и литературным редактором этих изданий, переведённых в 1980-1982 годах на многие языки). После высылки из СССР в 1980 г. живет и работает в Австрии.



ЧЕСТНЫЙ ПУТЬ?

В своей последней повести «Откуда взялась тьма» я пыталась найти ответ именно на этот вопрос, вынесенный в заглавие: откуда она взялась? Я пыталась определить те нити, которые ведут от неё (от тьмы) и в настоящее время, нащупать несущие её корни. В рассказах моей родной тёти Лили (Елизаветы Хотиной) «Ёлка» и «Птичка» никаких корней этой тьмы не разглядеть, а видны только её подлые морды, её какие-то почти неземные, не от мира сего проявления: в 1935 и в 1938 годах. А что же было потом и как послевоенное поколение изнывало и карабкалось в этих, казалось бы, навсегда утвердившихся потоках тьмы?

К 1979-му году казалось, что это уже больше не потоки, тьма в те времена никуда не текла, она стояла прочно и неколебимо: «как непогода, но не на время – навсегда».
Тогда – странно подумать, но так оно и было – никакого интернета с его богатыми (от слова БОГ?) возможностями ещё не было, и мы, люди, жившие тогда в безинтернетное время, мало чем отличались от современников Пушкина или Достоевского: писали перьями, хоть и не птичьими, на бумаге, писали по ночам и передавали написанное и прочитанное из-под полы. Вот такие были допотопные люди с допотопными способами передачи информации, такие – жили тогда. Некоторые из нас тогдашних всё ещё живут и теперь, при почти всеведущем богоподобном интернете. Но не все. Не всем удавалось пережить тот, тогдашний, позор и выйти из него почти живым, хоть и с переломанным крылом, но всё же. Не все согласились на этот способ выживания. Некоторым удалось выбрать... честный путь? Или как ещё назвать эту дорогу? Об одном из них – эта заметка, написанная мною в 1981 году.

НАС БЫЛО МНОГО НА ЧЕЛНЕ
Памяти Александра Морева

В начале 1975 года в Ленинграде появилось что-то новое: что-то кроме безнадёжности и смертного томления. Какая-то новая, весёлая сила. Приехав в город после годового отсутствия, я сразу её различила: сам воздух переменился. Что же, собственно, происходило? Вслед за художниками-нонконформистами объединились и литераторы, которых никогда не печатали: они составили сборник стихов самых талантливых поэтов и всеми силами пытались добиться официальной публикации этого сборника (названного позднее «Лепта»). Всего-навсего – но это лишь для нормального человека, а мы нормальными, кажется, никогда и не были. Для нас такая деятельность была не только поразительным героизмом – она была откровением. Потому что сказать человеку, волею социума превращённого в ничтожество, унижаемому ежедневно, сказать ему, что он – поэт, или писатель, или художник , - уже одно это дорого стоит. А попытаться превратить это ничтожество в поэта настоящего, осуществившегося – это значило попросту совершить чудо.

В сущности, только теперь, собравшись вместе, мы поглядели друг на друга и ужаснулись. Все мы были страшные, опалённые, увечные, каждый старался забиться в угол и глядел оттуда исподлобья, пряча своё увечье от других. Каждый переносил своё крушение по-своему. Одни теряли рассудок, другие кончали собой. Но и тем, кто на вид казался живым и невредимым, на деле было ничем не лучше. Ведь то, что нас уничтожало, труднее терпеть, находясь в ясном уме и твёрдой памяти. Не лечить нас надо было, а воскрешать. И это ясно все понимали. Свежий ветер веял в этих комнатах, где мы собирались, и люди были действительно вместе, они – впервые в жизни – пробовали бороться за то, чтобы «истратить священную энергию своего сердца» (повторяя слова Андрея Платонова). И часто здесь звучали слова о том, что объединяет этих людей не какое-либо направление, а общность литературной судьбы.

Одним из нас был Саша Морев, поэт, застенчивый и скромный, несмотря на свою популярность в среде поэтической молодёжи. Позднее он стал писать и прозу. Хорошо помню его рассказ «Раненый и трус», опубликованный в самиздатском альманахе «Часы» (в 1977 или 1978 году). Ситуация, которая описывается в этом рассказе, крайняя: в окопе среди песков под раскалённым небом – три человека. Смертельно хочется пить. Вода – рядышком, журчит. Но, как в сказке про Тантала, она недостижима: всё пространство простреливается, от пуль спастись можно, только скатившись на дно окопа. Это – как бы о войне. Если война, то в самом нелепом её виде: врага как бы нет, есть только немилосердное солнце, жажда, и смерть, неслышно посвистывающая над головой. Чем-то напоминает современные фантастические рассказы (вроде «Арены»). Из этого галлюцинаторного мира, оцепеняющего душу, командир пытается найти выход. Пробить оцепенение, вырваться в реальность. Проснуться и пробудить товарищей. Один из них, молоденький, истекающий кровью, беспомощен и вызывает жгучую жалость. Другой – здоровый, высокий – нестерпимое отвращение. Был одним из самых смелых бойцов, ещё неделю назад, и что же? Что-то внутри его словно сломалось. «Храбрый, как рыжий лев», он стал пугливым, как малое дитя. Трус. Презренное ничтожество. Трус чиркает спичкой – закурить. И вдруг замирает, глядя, как догорает, обугливается в его руке спичка. Всё лицо его дрожит, обливается слезами. Оказывается, неделю назад он получил письмо о том, как погибла его невеста: сгорела, вся почернела и обуглилась, как эта спичка... И начинает командир понимать, что и этот человек – такой же раненый, только раны его незримы, и не видно, как он истеает кровью. Это прозрение одушевляет командира, он решается выползти из окопа и, перекатываясь под пулями, добраться до воды, чтоб принести её обоим раненым.

Чудесные по силе выразительности страницы: человек, приникший к воде, погрузившийся в воду, человек, с флягой воды добровольно ползущий в пекло, в смерть, чтоб хоть каплей напоить товарищей... В конце концов погибают все трое: и тот, кто спасал, и те, кого он пытался спасти. Глоток свободы... И так ведь всё и вышло: где теперь те, кто начинал это дело, дело воскрешения погибающей культуры? Только отсюда, из 1981-го года, мне видно, сколь отчаянной и смертельно опасной была эта наша борьба за жизнь. Власти согласны были оставить нам жизнь лишь при одном условии: если б мы согласились, в свою очередь, скатиться на самое дно и там замереть, смешавшись с пылью. Если б мы, каждый из нас, согласился признать сам себя пылью и грязью и ничем больше – вот тогда нам даровали бы физическое выживание.

Почву у нас из-под ног выбивали удар за ударом. Первым ударом был отказ опубликовать «Лепту». Почти сразу же после этого обрушились удары на членов инициативной группы, организовавших работу над этим сборником: летом 1976 года заставили эмигрировать Константина Кузьминского, через три месяца арестовали Юлию Вознесенскую. Круг сужался: в сущности, широкий круг поэтов и писателей, который я застала в 1975 году, двумя этими ударами уже был разбит, и теперь литераторы группировались вокруг оставшихся членов инициативной группы: Виктора Кривулина, который вместе с Татьяной Горичевой организовал журнал «37» (там же работал и Евгений Пазухин) и Бориса Иванова, организовавшего альманах «Часы». Вместо одного широкого круга – два маленьких кружка, и в них уже не чувствовалось ни свободного дыхания, ни надежды: скорее, мы растапливали крохотную дырочку в сжимающейся вокруг нас тьме и поочереди сквозь неё дышали. Оба эти издания подвергались постоянным преследованиям со стороны властей, многих, едва начавших работать в «37», очень быстро «выдворяли» из страны (Льва Рудкевича, Наташу Шарымову, Вадима Филимонова). Наконец, совсем недавно, через полгода после высылки Горичевой, Кривулина заставили отказаться от издания этого журнала. Круг смыкается. Последнее оставшееся в живых детище «ленинградской весны», альманах «Часы», - не знаю, сколько месяцев или дней отпущено ему жизни.

Но мало кто из поэтов дождался этих последних шагов приближающейся смерти. Не каждого природа сверх поэтического дара наделила ещё и даром подпольщика и борца. Что стало с ними после того, как им пришлось вернуться в свои норы? Кто спивается, теряя человеческий облик, кто-то сошёл с ума, единицы, поняв, что открытым протестом смерть не переломишь, ушли в подполье, а оттуда – в лагеря или в изгнание. Кто-то «выбрал свободу»... а она оказалась свободой не только от смерти, но и от жизни, от друзей, и от самого себя. И потерялся человек в безжизненном пространстве, по видимости живой, внутри себя уже себя самого не помнящий, не способный отыскать... Были и такие, кто не вынес медленного умирания. Самые хрупкие, самые ранимые. Саша Морев – из их числа.

Последний раз я видела его в Эрмитаже весной 1979 года. Он стоял в полупустом зале, один, и лицо его, когда он подошёл поздороваться, показалось мне удивительным. Он улыбался, его улыбка была чуть-чуть горькая и очень нежная, отрешённо нежная, полная из глубины идущей любви ко всему и всем. Примерно через месяц мне (как секретарю редакции «37») принесли большой портрет Саши Морева и рассказали о его последних днях. Он не скрывал от друзей, что жить больше не может. Он говорил, что уйдёт от них и не вернётся. И тогда они спрятали его обувь. Он ушёл в домашних тапочках. Наутро его тело нашли в котловане соседней стройки.

...Как раз в то время я писала повесть о другом совсем юном и очень талантливом человеке, о композиторе Алёше Николаеве, нашедшем такой же выход из нашей гнусной действительности. А всех, кто пошёл этим путём, не берусь сосчитать. Так вытаптывается российская культура, и пустырь, пыльный и выжженный, остаётся на месте, где вчера ещё шумел сад. Убитая земля, где осколки бутылок валяются, окурки да скомканная бумага – запачканная «Правда»...

Господи, я молюсь за убиенных, за всех нас!

Он в тапочках ушёл, пока друзья
В привычном гаме пили и курили.
О чём они в угаре говорили –
С минуты этой знать ему нельзя.

Раскрыта дверь из кухни в коридор,
И вздор какой смешался с сизым дымом!
Что где-то есть костёр неопалимый –
Не знаю я, забуду с этих пор.

Почти неслышно проскрипел запор.

Ты спрячешь обувь – я уйду босой
От корчей безнадёжного веселья.
Твой дом один останется, пустой,
С окошком жёлтым, где пока похмелье

Всё тише, замирает.
Я иду
Всё чище, всё свободнее и проще.
Среди домов-скелетов я найду
Тропу, что вспыхнет, словно в небе росчерк

Незримых самолётов. Или кто
Летает в этой темноте горящей,
Среди жердей, среди камней болящих,
По ветру вея полами пальто?...

Прислано автором для размещения в литературном блоге Николая Подосокорского

Tags: Горичева, Кривулин, Малаховская, Морев, Юлия Вознесенская, литература, самиздат
Subscribe
promo philologist december 1, 02:08 1
Buy for 100 tokens
Робин Гуд / Изд. подг. В.С. Сергеева. Пер. Н.С. Гумилева, С.Я. Маршака, Г.В. Иванова, Г.В. Адамовича и др. — М.: Наука; Ладомир, 2018. — 888 с. (Литературные памятники). Желающие приобрести это издание могут обратиться непосредственно в издательство. Контакты издательства:…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments