Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Categories:

Воспоминания об эвакуации из блокадного Ленинграда 9 февраля 1942 года

Эта запись, как и предыдущая, посвящена 71-й годовщине полного снятия блокады Ленинграда, которая отмечается сегодня. В отличии от первой записи, где были опубликованы собственно блокадные воспоминания Деборы Хотиной (19 декабря 1941 года ей исполнилось 20 лет), здесь опубликованы фрагменты ее воспоминаний об эвакуации из блокадного Ленинграда 9 февраля 1942 года. Предысторию и источник материалов смотри в предыдущей записи: http://philologist.livejournal.com/7220159.html


Жители блокадного Ленинграда набирают воду, появившуюся после артобстрела в пробоинах в асфальте на Невском проспекте, фото Б. П. Кудоярова, декабрь 1941

БЛОКАДА: ЭВАКУАЦИЯ ИЗ ЛЕНИНГРАДА

«Я никакими силами не хотела уезжать из Ленинграда, отказывалась, несмотря на голод, холод и, между прочим, отсутствие института. Институт-то уехал – где мне учиться? Я говорю, что я не поеду. Но дядя Фоля:
- Как это ты не поедешь? Поедешь. Я тебе даю сопровождающего! Следующую зиму мы все здесь не переживём. Вот: нас всех здесь не будет. И меня не будет, и его не будет...
...Куда я тогда денусь, если всех их нет?...
Дядя Фоля был непреклонен и сказал, что надо мне ехать с его товарищем в Сибирь. Ну и что? И я, так сказать, скорбя и страдая...
Но вот начинается эвакуация: как он оформил, как он сделал удостоверение эвакуационное – я не знаю, не помню совсем.
Вот. Так мы двинулись в эвакуацию... И эта маленькая кастрюлечка алюминиевая: пшённая каша. Индочка на дорогу нам дала немножко сваренной – крутая каша...
Дали они мне саночки, детские саночки, туда я положила свой тощий мешочек с вещичками, и там же лежали вещи этого товарища, Моисея Григорьевича, и мы поехали от этого дома на Жуковской улице. Вышел он нас проводить, дядя Фоля, даже слезу смахнул, жалел он меня. Грузный был человек...
И мы поехали. Значит, так. Вот тащим саночки и идём сами по Литейному проспекту, через Литейный мост, а я смотрю и прощаюсь мысленно с Петропавловской крепостью, - шпиль над Невой... Увижу ли ещё когда в жизни свой город? ...»
....................................................................................................................................................
Простор голубонебный,
Томительная светь,
И знает ломтик хлебный,
Жить – или умереть.

Глаза бы не глядели
Как, сложенные в ряд,
Мальчишечки в шинелях
Поленницей лежат.

И тихие солдаты
Перед мостом стоят,
Как будто кандидаты
В другой – нездешний – ад.

Из письма мамы:
«Дочуранька!
Ну давай, попробуем обсудить твоё блокадное стихотворение – каким я его вижу.
Первые 4 строчки – превосходны. И даже чётко приурочены к тому дню (9 февраля 42 г.), когда началась моя эвакуация из Ленинграда. Я очень не хотела уезжать, но было надо. И вот иду я со своим провожатым и с маленькими саночками через Литейный мост – на Финляндский вокзал – а день вот такой «голубонебный», и слева, через Неву – шпиль Петропавловской крепости, и сердце горестно сжимается – неужели вижу в последний раз? Всё это было на самом деле. А вот «мальчишечки в шинелях» были не перед Кировским мостом, а на том берегу Ладоги. Там я и видела эту «поленницу». Но тут очень трудно дать правильное понимание этих несчастных «мальчишечек» - почему они в шинелях, ведь они не солдаты? Кто они такие? Трагическая страница войны – «трудовые резервы» - они должны были быть обучены и заменять на заводах рабочих, ушедших на фронт. Где их набрали – не знаю, откуда-то привезли, кого-то из ленинградских школ набрали. Обмундировали в чёрные шинельки – плохо они согревали, конечно, - а накормить не могли. И вот стали их отправлять из города по «дороге жизни» - доехал ли кто-нибудь из них живым? А возраст был самый уязвимый. Жалко их ужасно, до сих пор жалко – невинные дети, бессмысленные смерти. Так вот, «поленницу» я видела сама, хотя теперь уже не так чётко представляю; но мы понимаем, что было это не в Ленинграде, а на том берегу Ладоги, откуда для меня начался эшелонный путь длиной в 1 месяц. Что стало с теми из мальчиков, кто добрался живым, не знаю, и как-то не читала. Но вот – вопль души: теперь уж несколько лет назад прочла не то в какой-то газете, или в сборнике, - то ли стихи, то ли проза, но очень чётко видится. Весной, как всегда, пошёл по Неве лёд. Прошёл невский лёд, а за ним и ладожский. И на одной из льдин – вмёрзший в неё – лежит , раскинув руки – как Христос – мальчик в чёрной шинельке. Как он попал на эту льдину – можно только придумывать, но делать этого не нужно. Я всё время пыталась найти в газетах и блокадных сборниках это описание – нет, не нашла. Будем верить на слово. (...)»

Из рассказов мамы:

«Мы пришли куда? На Финляндский вокзал. На чём уезжаю? На поезде, дачном, так сказать. Мне нужно попадать на ту сторону Ладожского озера. Вот мы вышли из вагонов и погрузились в машины. Грузовики: некоторые крытые брезентом, а некоторые просто так. Теперь мы поехали уже по «Дороге жизни», и в конце «Дороги жизни» мы попадаем в Войбокало (в Жихарево) – мы переправились через озеро. Мы ехали по льду. Между прочим, те, кто ехали через месяц после нас, они уже не по льду, а по воде переправлялись. И вот теперь, когда мы уже оказались на том берегу Ладожского озера, нас погрузили в вагоны товарные, у нас на Руси они назывались «телячьи вагоны», в которых были оборудованы нары, они были двухэтажные, а, может быть, где-то и трёхэтажные, и, как мне кажется, может быть, не во всех вагонах, а в большинстве стояли маленькие буржуйки – печки. Но стены, двери, потолок были плохо сколочены, поэтому на наших нарах было порядочно снегу. Снег был, снег. Тяжёлое путешествие. Уже уехавши из голодного Ленинграда, люди продолжали умирать от дистрофии, невзирая на то, что кое-где по пути были организованы пункты питания. И вот тогда стали действовать наши продуктовые карточки, которыми нас снабдили ещё в Ленинграде, - рейсовые карточки, а попросту, как люди называли их, - «рисовые карточки».
А люди продолжали умирать. Их, мёртвых, выносили из вагонов наших, их надо бы хоронить, а что? Где? Глубокий снег. Вот и хоронили их в снег, их закапывали в снег, попросту. Из нашего вагона в скором времени были вынесены 6 человек. Таким образом, по пути движения нашего поезда организовывались кладбища. Помню, как скончалась маленькая девочка, пятимесячная. Ой, как она долго плакала! Как она долго плакала! Бедный ребёнок. У неё несомненно была пневмония, я уже слышала по кашлю. Куда они поехали, с этими мокрыми пелёнками? Ей же кушать хочется, мамка даёт грудь, а в груди ничего нет. Ну вот, на какой-то остановке её вынесли...
Всякому живому человеку кое-когда надо справить свои нужды. Конечно, на каких-то остановках спрыгивали мы со своих вагонов, а как назад забраться? Ну, кто-то из вагонов руку протянет, поможет влезть. А если в это время больные ноги, то совсем плохо.
Ноги болели, и я пробовала снять свою обувь, чтобы посмотреть, что там с ногами, а обувь-то у меня были такие чёсанки, но снять их не удавалось: ноги болели, и раздеть их я не могла. На одной из остановок Моисей Григорьевич, мой попутчик, сходил в медпункт, пришла сестра, медицинская, естественно, сестра, она ножницами разрезала остатки моей обуви и освободила мои ноги. Оказалось, что стопы мои покрыты гнойными волдырями и сильно отекли – отчего они не раздевались. Она, конечно, забинтовала ноги бинтиком, прибинтовала остатки обуви к моим ногам...
Но скоро мы уже приехали в Новосибирск. В Новосибирске нас встречали родственники Моисея Григорьевича. И сразу, тут же на вокзале, препроводили нас в дезинфекцию, по-русски это называлось «вошебойка». Ну вот здесь и обработали меня вместе с ногами, и только после этого всего нас привели к родственникам Моисея Григорьевича. Это были чудесные люди, они поделились со мной своими продуктовыми карточками. Как говорится, спать в постельку уложили, тёпленьким укрыли, а сами в это время как страдали! Сын их был на фронте, и уже давно от него не было известий., и только потом уже стало известно, что он погиб. Они меня, чужого человека, приютили, а их дитя вот где-то погиб. Фамилия его была Ярошевский...
Здесь у меня поднялась высокая температура, с подозрением на тиф меня положили в инфекционную больницу города Новосибирска, обривши наголо мои косы... Когда они мне брили мою голову, я вспоминала, как моя мама рассказывала, как она болела тифом, и ей обстригли голову, и поэтому, когда стали стричь мою голову, у меня даже было какое-то удовлетворение, что вот я – как мама. Мне очень важно было быть, как мама. И это – не единственный случай, что я хочу быть, как мама. Уже в поздние годы мы с твоим папой приехали в Тарту, и мы пришли в университет, и мне очень важно было пройти этими коридорами, ходить по этим лестницам, держаться за эти перила, - быть, как мама...
Я пролежала в больнице в Новосибирске не то 5, не то 7 дней, не зная, где мои родные. Сибирь велика! Где моя мама, где мой папа - неизвестно. И опять же добрые люди, родственники Ярошевского – они были медицинскими работниками – стали искать моих родителей. И, пока я лежала в больнице, был поднят на ноги райздрав или горздрав, какие-то медицинские инстанции были привлечены к поискам моих родителей, и к концу срока моего пребывания в больнице они нашли, что моя мама работает в госпитале в городе Барнауле, а это 12 часов езды – и всё, а мой папа работает в госпитале в городе Канске, но это уже далеко, туда не доберёшься.. Они связались по телефону с Барнаулом, и мама моя узнала, наконец, что я – живая, в 12 часах езды от неё.
Они посадили меня в поезд и позвонили маме, что я еду к ней. А я еду в это время в поезде из Новосибирска в Барнаул, и ничего не знаю. Ночью – почему-то мы приезжаем ночью, - и вот я выхожу на перрон в городе Барнауле, а со мной едет в моём же купе кто-то, может быть, он военный, так вот, когда я вышла в Барнауле на перрон, он вышел и смотрел, встречают ли меня, и, если не встречают, он готов был помочь мне, взять в свой дом переночевать.
А я вышла из своего вагона на перрон и стою, осматриваюсь. И вот вижу, от одной двери вагона к другой двери другого вагона и дальше бегает маленькая женщина в военной шинели и спрашивает у каждого проводника:
- Вы не привезли больную девочку?
Ну, конечно, я из больницы выписалась, так, конечно, больная девочка. Стоят санки, лошадь запряжённая, это мама взяла в своём госпитале. Дяденька, увидевши, что меня встречают, распрощался со мной и уехал. Мама ко мне бросилась и стала рассматривать, глаза и всю меня, я ведь была завёрнута Бог знает во что, так что это была та ещё встреча...»

Из воспоминаний Лили:
«Всё произошло так неожиданно. Мы с мамой ощущали себя в какой-то нереальности... Поезд должен был прийти ночью, и вот мы едем в санях (маме в госпитале дали лошадь), дрожащие от волнения и страха, так как не знаем, каково состояние Дебочкиного здоровья. И сейчас перед внутренним взором чётко отпечатанная картинка: ночная заснеженная платформа. Остановившийся поезд. Из вагона выходит живая Дебочка, поддерживаемая каким-то мужчиной, который тотчас же исчезает, передав нам с мамой Дебин багаж – маленький рюкзачок и небольшую сумочку. Деба очень худая, в какой-то остроконечной ушаночке на рыбьем меху, видавшем виды зимнем пальтишке, а на ногах какие-то широкие полу-валенки, полу-чуни. Она плохо могла идти. Мы усадили её в сани и привезли домой, в жарко натопленную комнату. Когда мы сняли с неё «островершинную» ушанку, увидели наголо обритую голову, худое лицо с большущими сияющими глазами. С ногами было сложнее. Снятые с них валенки-чуни обнажили жуткую картину. Ступни и пальцы ног были в бинтах не первой свежести. Когда же, размочив бинты, мы (т.е. конечно мама) смогла разбинтовать ноги, мы увидели жуть...!
На ногах вместо пальцев было сплошное гнойное дурно пахнувшее месиво – результат обморожения при переезде через Ладожское озеро в тесной обуви. В Новосибирске, куда она попала благодаря дяди Фолиному другу Ярошевскому, её положили в госпиталь. Речь шла о том, что начинается гангрена. Врачи настаивали на ампутации ног. Однако друзья Ярошевского (кстати, только что получившего похоронное извещение о гибели сына), Белкины, как потом выяснилось – тоже врачи, уговорили госпитальных врачей подождать с ампутацией. Дебочкины ноги лечили в течение месяца, и она могла уже немножко ходить, наступая на пятки. Те же Белкины (их уже нет, конечно, в живых!) – дай же Бог их потомкам и потомкам потомков большого, большого счастья! Так вот, те же Белкины, пробившись через все препоны, разыскали адрес маминого госпиталя, посадили Дебочку в поезд и отправили маме телеграмму. Вот такие бывают люди!!»

Из рассказов мамы:
«Ну вот, теперь она подвела меня к этим санкам. Посадили меня в эти саночки, прикрыли ножки чем-то и повезли в город Барнаул, где мама жила с Лилькой, да ещё и с Анной Антоновной в маленькой комнате – окна вровень с землёй. Лилька утром вставала, шла открывать ставни: на ночь они закрывались, - и заглядывала с улицы в комнату. Моя кровать стояла под окном. Она открывает ставни, и я вижу её лицо: румяная, весёлая, аж ликующая – ну, что ж, я приехала, после всего! И мне было хорошо.»
Из воспоминаний Лили:
«Поначалу Дебочка находилась в состоянии эйфории. Она много говорила, смеялась и всё не могла поверить, что она живая – выжила! Она говорила мне:
- Лилька, ущипни меня, пожалуйста! Ущипни побольнее. Я хочу убедиться, что я жива. А ты как думаешь, я живая?
Я плакала. А потом наступило полное расслабление. Она впала в депрессию, целыми днями спала, молчала.
Ещё в начале года, когда мама получила назначение в Барнаул, она по просьбе начальника госпиталя должна была по какому-то делу заехать на пару дней в г. Бийск – столицу горного Алтая, славившуюся своим несравненным мёдом, совершенно особенным копчёным сыром, пропитанным сливочным маслом, и свиным салом – шпиком. Оттуда мама привезла немного продуктов. Она считала эти продукты неприкосновенным запасом. И говорила, ещё тогда, когда Дебочка была в блокадном Ленинграде и не было известно, жива ли она:
- Эти продукты – Н.З. Когда Дебочка приедет к нам, мы её будем откармливать.
Каким же десятым материнским чувством, вопреки всякой логике, она могла предугадать счастливый исход! И вот мёд, шпик, а особенно чудесный алтайский сыр, кроме того, на рынке можно было ещё купить облепиху и достать морковку – всё это постепенно начинало выводить Дебочку из дистрофии и депрессии. Оставаясь с ней подолгу вдвоём, когда мама и все остальные были на работе, мы разговаривали, рассказывали каждый о своей жизни. Правда, обо всех ужасах блокады мне она не говорила. Мы потихоньку пели наши любимые песни. Но когда запели песню из кинофильма «Остров сокровищ», в том месте, где поётся:
«Там, где кони по трупам шагают,
Где всю землю окрасила кровь
Пусть тебе помогает, от пуль сберегает
Моя молодая любовь», - она посмотрела мне в глаза долгим взглядом и спросила:
- А там, где люди по трупам шагают?
Наряду с «Катюшей» нам очень нравилась песня «Любимый город». Когда мы запели:
«Любимый город может спать спокойно,
И видеть сны, и зеленеть среди весны»,
- она вдруг приподнялась с подушки и спросила, саркастически ухмыляясь:
- Так может спать спокойно, да?“

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy

Tags: Вторая мировая война, Малаховская, Санкт-Петербург, воспоминания, история
Subscribe

Posts from This Journal “Вторая мировая война” Tag

promo philologist november 4, 02:34 1
Buy for 100 tokens
Боккаччо Дж. Декамерон: В 4 т. (7 кн.) (формат 70×90/16, объем 520 + 440 + 584 + 608 + 720 + 552 + 520 стр., ил.). Желающие приобрести это издание могут обратиться непосредственно в издательство. Контакты издательства: ladomirbook@gmail.com; тел.: +7 499 7179833. «Декамерон»…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments