Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Татьяна Касаткина. Откровение человека в человеке и Бога в человеке: "Мужик Марей"

Оригинал взят у t_kasatkina в “Живет в тебе Христос”. Достоевский: образ мира и человека: икона и картина

Начало: http://t-kasatkina.livejournal.com/73994.html
Татьяна Касаткина

Каталог выставки
Живет в тебе Христос.


Достоевский: образ мира и человека: икона и картина
3. Откровение человека в человеке и Бога в человеке:
"Мужик Марей"


Рисунок11

Экспонаты отсека: цитаты из Достоевского. Икона «Работа на пашне перед Лаврой преподобного Сергия». Икона св. Христофора. Лубочная картинка св. Христофора с волчьей головой. «Кормящий Отец», Миланская пинакотека, роспись потолка.

Достоевский влечет нас к себе как великий философ, великий богослов, великий христианин. Но мы не можем услышать его ни как философа, ни как богослова, не поняв его как художника, не усвоив его художественного языка. Изучать этот язык лучше всего на художественных текстах, входящих в «Дневник писателя», поскольку здесь, в смежных публицистических главах, Достоевский иногда почти впрямую высказывает то, что достигает вершины своего выражения в художественных текстах.
В главке, предшествующей самому маленькому среди самых значительных текстов Достоевского, «Мужику Марею», писатель прямо предлагает нам структуру образа человека, как она ему видится и как она будет им воссоздаваться:

«В русском человеке из простонародья нужно уметь отвлекать красоту его от наносного варварства. Обстоятельствами всей почти русской истории народ наш до того был предан разврату и до того был развращаем, соблазняем и постоянно мучим, что еще удивительно, как он дожил, сохранив человеческий образ, а не то что сохранив красоту его. Но он сохранил и красоту своего образа». (Дневник писателя 1876 года. Гл. 1, главка 2)
Мы видим здесь даже не двух-, а трехсоставный образ. Если идти с поверхности в глубину, он описывается так: наносное варварство – человеческий образ – красота этого образа.
«Мужик Марей» начинается с описания «наносной грязи»: гуляющих на Пасху каторжников, в которых человеческого образа автору «Дневника писателя» рассмотреть поначалу не удается:

«Другой уже день по острогу «шел праздник»; каторжных на работу не выводили, пьяных было множество, ругательства, ссоры начинались поминутно во всех углах. Безобразные, гадкие песни, несколько уже избитых до полусмерти каторжных, несколько раз уже обнажавшиеся ножи, — всё это, в два дня праздника, до болезни истерзало меня. Да и никогда не мог я вынести без отвращения пьяного народного разгула. В эти дни даже начальство в острог не заглядывало, понимая, что надо же дать погулять, раз в год, даже и этим отверженцам. Наконец в сердце моем загорелась злоба. Мне встретился поляк М-цкий, из политических; он мрачно посмотрел на меня, глаза его сверкнули и губы затряслись: «Je hais ces brigands!» Я воротился в казарму, несмотря на то, что четверть часа тому выбежал из нее как полоумный, когда шесть человек здоровых мужиков бросились, все разом, на пьяного татарина Газина и стали его бить».

Автор возвращается в казарму, в ушах у него звучат слова ненависти. Он ложится и уходит в воспоминания, сбегая из неприглядной действительности. И как бы мимоходом сообщает нам, как он работает с событием реальности, для того, чтобы создать его истинный образ:
«Эти воспоминания вставали сами, я редко вызывал их по своей воле. Начиналось с какой-нибудь точки, черты, иногда неприметной, и потом мало-помалу вырастало в цельную картину, в какое-нибудь сильное и цельное впечатление. Я анализировал эти впечатления, придавал новые черты уже давно прожитому я, главное, поправлял его, поправлял беспрерывно, в этом состояла вся забава моя».
Из детали возникает цельная картина, которая есть цельное и сильное впечатление. Это впечатление подлежит анализу, то есть в нем вскрывается его глубинный смысл – и затем путем придания новых черт этот смысл все более проявляется в картине, почему процесс этот и назван автором поправлением. Изменяя изначально присущие воспоминанию черты, автор не искажает, а поправляет, проясняет картину, позволяя выявиться смыслу предельно отчетливо, так, чтобы «читатель, прочтя роман, совершенно так же понял мысль писателя, как сам писатель понимал ее, создавая свое произведение». Мы увидим позже, как виртуозно используется этот прием в «Братьях Карамазовых».

В этот раз, в страшной каторжной казарме, Достоевский вспоминает о своей детской встрече с «русским человеком из простонародья». Мальчик играет на природе и слышит, как недалеко мужик «пашет круто в гору и лошадь идет трудно, а до меня изредка долетает его окрик: “Ну-ну!”». Если мы приедем в усадьбу Достоевских «Даровое», мы увидим, что пахать круто в гору там негде. Это равнина. Да это видно и из описания местности в «Мужике Марее». О чем же Достоевский начинает вести речь, поправляя свои воспоминания? Посмотрим на икону «Работа на пашне перед Лаврой преподобного Сергия».

Рисунок12

Мы видим, что Сергий пашет совершенно ровную пашню. Но земля горками поднимается по направлению к Лавре. Храм, монастырь – это место возвышения. Не физического – духовного. Пахота земли – это образ труда над собой, духовного восхождения, вспахивания своей собственной почвы, на которую должны упасть и принести плод семена Господни. Этот смысл вносит Достоевский в образ пашущего мужика, поправляя свое воспоминание.

И вдруг безмятежно играющему мальчику слышится крик: «Волк бежит!» Он бросается прочь, вне себя от испуга – так же, как будучи взрослым, он выбежал «как полоумный» из казармы, когда увидел, как мужики бьют пьяного татарина, - но теперь он «выбежал на поляну, прямо на пашущего мужика». Здесь – в детском воспоминании – мужик – не источник чудовищной угрозы, а защитник и спаситель. Не тот, от кого он бежит, - тот, к кому он бежит. «Наш мужик». Достоевский даст «текстовую рифму» к этой ситуации. Мальчик бежит от волка – но вполне приходит в себя и чувствует себя в полной безопасности только тогда, когда к нему кидается «наша дворовая собака Волчок». Защитник оказывается скрыт в том, кто кажется источником опасности. И нужно искать защиту не от него, а в нем. Глубоко в нем

В житии св. Христофора нам сообщают[1], что это был собакоголовый людоед. (Маленький Достоевский, как и все дети, до потери чувств пугается волка потому, что для волка он – не друг и не враг – он для него – пища.) Звали его Репрев – от лат. reprobus – отверженный, осужденный, дурной. Но первое значение латинского слова – фальшивый. Этот облик – как «наносная грязь» у Достоевского – скрывает его истинный лик, выраженный именем «Христофор» - Христоносец. Говорят, он носил Христа на плечах. Но важнее то, что он носил Его в своем сердце. Посмотрим на лубочную картинку, изображающую Христофора с волчьей головой.

Рисунок13

На ней изображено, как Христос из разверзшегося неба посылает луч в его сердце, заставляя просиять лик святого, и в этом сиянии запечатлевается его истинное имя – Христофор. Но если мы взглянем на вторую икону св. Христофора, мы увидим, что свет этот вырывается у него изнутри

Рисунок14

– его язык написан как язык внутреннего пламени, сжигающего наносное, фальшивое в его облике и являющего его истинный лик. На самом деле, здесь изображено одно и то же. Небо разверзается в нашем сердце, и Христос является нам как всегда бывший в нас, но скрытый ложным обликом.

«И вот, когда я сошел с нар и огляделся кругом, помню, я вдруг почувствовал, что могу смотреть на этих несчастных совсем другим взглядом и что вдруг, каким-то чудом, исчезла совсем всякая ненависть и злоба в сердце моем. Я пошел, вглядываясь в встречавшиеся лица. Этот обритый и шельмованный мужик, с клеймами на лице и хмельной, орущий свою пьяную сиплую песню, ведь это тоже, может быть, тот же самый Марей: ведь я же не могу заглянуть в его сердце. Встретил я в тот же вечер еще раз и М-цкого. Несчастный! У него-то уж не могло быть воспоминаний ни об каких Мареях и никакого другого взгляда на этих людей, кроме «Je hais ces brigands!» Нет, эти поляки вынесли тогда более нашего!»

Так для Достоевского восстанавливается человеческий образ в клейменом каторжнике. Благодаря своему детскому воспоминанию он научается видеть сквозь наносную грязь – но, заметим, не гордится этим перед польским заключенным, а сочувствует ему. Достоевский понимает, что дарованный ему в этот миг, открывшийся у него глаз – не заслуга, а привилегия. Привилегия, которой он теперь обязан поделиться с другими, с теми, кто не встретился ни с какими Мареями.

Но восстанавливается не только человеческий образ. Восстанавливается и красота этого образа. И красота образа всегда у Достоевского оказывается женственной. «Человеческий образ» мужика напоминает нам о Боге-Отце, как Его иногда изображали: «мужик лет пятидесяти, плотный, довольно рослый, с сильною проседью в темно-русой окладистой бороде». Так изображен Бог-Отец на потолке Миланской Крепости. Но имя мужика – это имя, которого не бывает («не знаю, есть ли такое имя» - напишет Достоевский), - то есть, не бывает в русском языке в мужском роде, потому что это – женское имя «Мария». И вспоминать на каторге Достоевский будет о его женственной, материнской нежности:

«Припомнилась эта нежная, материнская улыбка бедного крепостного мужика, его кресты, его покачиванье головой. И особенно этот толстый, запачканный в земле палец, которым он тихо и с робкою нежностью прикоснулся к вздрагивавшим губам моим. Конечно, всякий бы ободрил ребенка, но в этой уединенной встрече случилось как бы что-то совсем другое, и если б я был собственным его сыном, он не мог бы посмотреть на меня сияющим более светлою любовью взглядом, а кто его заставлял? Был он собственный крепостной наш мужик, а я его барчонок; никто бы не узнал, как он ласкал меня, и не наградил за то. Встреча была уединенная, в пустом поле, и только Бог, может, видел сверху, каким глубоким и просвещенным человеческим чувством и какою тонкою, почти женственною нежностью может быть наполнено сердце грубого, зверски невежественного крепостного русского мужика, еще и не гадавшего тогда о своей свободе».

Но и образ Миланской Крепости открывает нам не только «сияющий светлой любовью взгляд», но и нежную материнскую грудь Бога-Отца.


Рисунок15

«Крепкий и плотный мужик с окладистой бородой» в глубинной точке своего образа, там, где открывается Его красота, оказывается кормящей и опекающей, преизобильно милующей матерью. Мир спасет красота – если нам удастся выкопать из-под наносной грязи свой человеческий образ – и разглядеть человеческий образ за наносной грязью других. А потом – выпустить из глубины своего добротного, плотного, крепкого – защищенного – человеческого образа – ее – беззащитную (потому что – не защищающуюся), безоглядно отдающуюся, без меры милующую – красоту.

Рисунок3



[1] Идея сопоставления принадлежит Марии Данчук.
Tags: Достоевский, Татьяна Касаткина
Subscribe
promo philologist декабрь 1, 02:08 1
Buy for 100 tokens
Робин Гуд / Изд. подг. В.С. Сергеева. Пер. Н.С. Гумилева, С.Я. Маршака, Г.В. Иванова, Г.В. Адамовича и др. — М.: Наука; Ладомир, 2018. — 888 с. (Литературные памятники). Желающие приобрести это издание могут обратиться непосредственно в издательство. Контакты издательства:…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments