Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

О Лидии Гинзбург и промежуточной литературе

Ли­дия Гинз­бург при­ду­ма­ла тер­мин «про­ме­жу­точ­ная ли­те­ра­ту­ра». Но её вклад в куль­ту­ру двад­ца­то­го ве­ка этим не ог­ра­ни­чил­ся. Она уме­ла мыс­лить. «Я бу­ду пи­сать, ве­ро­ят­но, до по­след­не­го взды­ха­ния», – пи­са­ла Гинз­бург в 1930 го­ду. «Но не по­то­му, что су­ще­ст­во­ва­ла на­ука и я, быв­ший мла­до­фор­ма­лист; не толь­ко по­то­му, что мне хо­чет­ся иметь день­ги и «по­ло­же­ние», но по­то­му, что для ме­ня пи­сать – зна­чит жить, пе­ре­жи­вая жизнь. Мне до­ро­ги не ве­щи, а кон­цеп­ции ве­щей, про­цес­сы осо­зна­ния (вот по­че­му для ме­ня са­мый важ­ный пи­са­тель – Пруст). Всё не­о­со­знан­ное для ме­ня бес­смыс­лен­но».



Ли­дия Яков­лев­на Гинз­бург ро­ди­лась 5 (по но­во­му сти­лю 18) мар­та 1902 го­да в Одес­се. Её отец был ин­же­не­ром. Он умер в 1910 го­ду. По­сле это­го вос­пи­та­ни­ем де­воч­ки за­ни­ма­лись в ос­нов­ном дя­дя – ин­же­нер-хи­мик М.М. Гинз­бург и от­чим. Мать же так и ос­та­лась до­мо­хо­зяй­кой (она умер­ла в 1942 го­ду в бло­кад­ном Ле­нин­гра­де).

По­сле шко­лы у Ли­дии Гинз­бург был вы­бор: ос­тать­ся в Одес­се или от­пра­вить­ся в Пе­т­ро­град. Она про­яви­ла ос­то­рож­ность и осе­нью 1920 го­да поз­во­ли­ла се­бе лишь раз­вед­ку. Уже в 1979 го­ду Гинз­бург вспо­ми­на­ла: «У ме­ня в Пе­т­ро­гра­де не бы­ло тог­да ни­ка­ких ли­те­ра­тур­ных свя­зей. Я так и не до­б­ра­лась в тот раз до Ин­сти­ту­та ис­то­рии ис­кусств, но ка­ким-то об­ра­зом до­б­ра­лась до сту­дии Гу­ми­лё­ва. Я при­хо­ди­ла ту­да не­сколь­ко раз, ни с кем не по­зна­ко­ми­лась и не про­из­нес­ла ни од­но­го сло­ва. Но как-то (де­ло шло уже к вес­не и к отъ­ез­ду до­мой) в тём­ном ко­ри­до­ре вру­чи­ла Гу­ми­лё­ву свои сти­хи, – до­воль­но гу­ми­лёв­ские, ка­жет­ся. В сле­ду­ю­щий раз опять дож­да­лась его в ко­ри­до­ре. Сти­хи он одо­б­рил, ска­зал, что на­до боль­ше ра­бо­тать над риф­мой, но что пи­сать во­об­ще сто­ит. В сти­хах шла речь о Пе­тер­бур­ге, ко­то­рый стал тог­да боль­шим мо­им пе­ре­жи­ва­ни­ем. По­мню стро­фу:

По­кро­вы тьмы от­дёр­нув прочь,
Мо­тор, в но­чи воз­ник­ший ра­зом
Сле­пит гла­за го­ря­щим гла­зом,
Что­бы чер­нее ста­ла ночь.

По­сле раз­го­во­ра с Гу­ми­лё­вым я шла по пу­с­тын­ным и тём­ным пе­тер­бург­ским ули­цам 1921 го­да в со­сто­я­нии вос­тор­га. Это чув­ст­во обе­щан­но­го бу­ду­ще­го я ис­пы­та­ла в жиз­ни толь­ко ещё один раз, ког­да Ты­ня­нов по­хва­лил мой до­клад, про­чи­тан­ный у не­го в се­ми­на­ре на пер­вом кур­се. Глав­ное бы­ло да­же не в по­хва­ле, а в том, что об­суж­дал его на рав­ных пра­вах, с пол­ной се­рь­ёз­но­с­тью. В даль­ней­шем у ме­ня хва­ти­ло ума не по­сле­до­вать со­ве­там Гу­ми­лё­ва. Лет двад­ца­ти двух я на­всег­да пе­ре­ста­ла пи­сать ли­ри­че­с­кие сти­хи. Сти­хи мои бы­ли не сти­хи (не бы­ло в них от­кры­тия), хо­тя, ве­ро­ят­но, они бы­ли не ху­же мно­гих из тех, что пе­ча­та­ют и счи­та­ют сти­ха­ми».

Окон­ча­тель­ный вы­бор Гинз­бург сде­ла­ла в 1922 го­ду, по­сту­пив в Го­су­дар­ст­вен­ный ин­сти­тут ис­то­рии ис­кусств на сла­вян­ский фа­куль­тет. Её учи­те­ля­ми ста­ли Юрий Ты­ня­нов, Бо­рис Эй­хен­ба­ум, Вик­тор Шклов­ский. Бе­се­ды и спо­ры с те­о­ре­ти­ка­ми куль­ту­ры под­ве­ли быв­шую одес­сит­ку к не­об­хо­ди­мо­с­ти за­нять­ся ли­те­ра­тур­ной со­ци­о­ло­ги­ей. Не слу­чай­но она по­сле по­лу­че­ния в 1926 го­ду дип­ло­ма ре­ши­ла ос­тать­ся в ас­пи­ран­ту­ре. И толь­ко страш­ная нуж­да вско­ре по­бу­ди­ла мо­ло­дую ис­сле­до­ва­тель­ни­цу па­рал­лель­но взять­ся за пре­по­да­ва­ние на Выс­ших кур­сах ис­кус­ст­во­ве­де­ния.

Поз­же Гинз­бург, вспо­ми­ная свой путь в на­уку, от­ме­ча­ла: «Ис­то­ри­ко-ли­те­ра­тур­ные ра­бо­ты уда­ют­ся, ког­да в них есть вто­рой, ин­тим­ный смысл. Ина­че они мо­гут во­все ли­шить­ся смыс­ла. Знаю это по гру­ст­но­му опы­ту. Есть и в чис­ле мо­их ра­бот воз­ник­шие по слу­чай­но­му по­во­ду или как во­об­ще воз­мож­ная на­уч­ная за­да­ча – и это не го­дит­ся. В ран­них ра­бо­тах был смысл при­над­леж­но­с­ти к опо­язов­ской шко­ле, к те­че­нию, ко­то­рое от­ве­ча­ло мо­е­му ан­ти­ро­ма­низ­му, – в этом был для ме­ня его пси­хо­ло­ги­че­с­кий смысл. Так воз­ник Вя­зем­ский, ин­тим­но, вме­с­те с мо­и­ми по об­раз­цу Вя­зем­ско­го за­ду­ман­ны­ми за­пис­ны­ми книж­ка­ми. А по­том по­ш­ла про­фес­си­о­наль­ная инер­ция, – раз че­ло­век за­ни­мал­ся про­зой Вя­зем­ско­го, сле­ду­ет ему, ес­те­ст­вен­но, за­нять­ся и сти­ха­ми».

Но в кон­це 20-х го­дов про­шло­го сто­ле­тия опо­язов­ская шко­ла вы­зва­ла у вла­с­тей силь­ней­шее раз­дра­же­ние. На её сто­рон­ни­ков на­ча­лись го­не­ния. И мно­гие ис­пу­га­лись. Поз­же Гинз­бург в сво­их за­пис­ных книж­ках на­пи­са­ла: «Ито­ги го­да 29–30. Я слу­жу, я в ссо­ре с людь­ми, вскор­мив­ши­ми ме­ня сво­и­ми иде­я­ми; ме­ня уже на­зва­ли пе­чат­но иде­а­ли­с­том, ме­ня уже твёр­до и веж­ли­во не пе­ча­та­ют – сло­вом, я об­за­ве­лась все­ми при­зна­ка­ми про­фес­си­о­наль­но­го ли­те­ра­то­ра. Эта зи­ма унич­то­жи­ла стек­лян­ный кол­пак Ин­сти­ту­та, под ко­то­рым нам ка­за­лось, что мы «то­же лю­ди», по­то­му что нас слу­ша­ло сто че­ло­век сту­ден­тов и 5–10 из них – с поль­зой. Из-под кол­па­ка нас вы­нес­ло ес­ли не на све­жий, то на очень хо­лод­ный воз­дух. Я ува­жаю эту зи­му за то, что она про­из­ве­ла же­с­то­кий от­бор. Из на­шей про­фес­сии сра­зу по­вы­ве­лись все ба­рыш­ни, все до­маш­ние фи­ло­со­фы. В на­шей про­фес­сии ос­та­лись прак­ти­че­с­кие, или та­лант­ли­вые, или ре­ши­тель­но не спо­соб­ные ни на что дру­гое. Мы, то есть мла­до­фор­ма­ли­с­ты, ос­та­лись по ка­кой-ни­будь или по ком­би­на­ции из этих ка­те­го­рий, но вид яви­ли ско­рее пла­чев­ный. Всё, что мы уме­ем де­лать, – слиш­ком те­о­ре­тич­но для то­го, что­бы слу­жить здо­ро­вым сы­рым ма­те­ри­а­лом, и не­до­ста­точ­но обоб­щён­но для боль­шой на­уки. Шклов­ский, под­няв­ший во­круг сво­ей жиз­ни и ра­бо­ты бу­рю рас­хо­дя­щих­ся кру­гов, из ко­то­рых по­след­ние за­ми­ра­ют в са­мых от­да­лён­ных сфе­рах, не мог пе­ре­ва­рить на­ших со­об­ра­же­ний, име­ю­щих «ча­ст­ный ин­те­рес». Этот год был ещё от­ме­чен стран­ной пе­ре­мен­чи­во­с­тью мас­шта­бов. Ве­щи и со­бы­тия рас­тя­ги­ва­лись и со­кра­ща­лись по ка­ким-то поч­ти не­по­сти­жи­мым за­ко­нам. В сущ­но­с­ти, про­ис­хо­ди­ло вот что: с на­ми слу­ча­лись но­вые для нас со­бы­тия, ме­с­то ко­то­рых в ие­рар­хии жиз­нен­ных фак­тов не бы­ло нам из­ве­ст­но, – по­это­му их раз­ме­ры пля­са­ли и плы­ли пе­ред гла­за­ми».

1930-й год за­кон­чил­ся для Гинз­бург вы­нуж­ден­ным ухо­дом из ин­сти­ту­та ис­то­рии ис­кусств и тем, что из­да­те­ли от­вер­г­ли сбор­ник её ста­тей о по­эзии. Хо­ро­шо хоть, что для неё по­сле все­го слу­чив­ше­го­ся вско­ре на­шлось ме­с­теч­ко на раб­фа­ке Ин­сти­ту­та граж­дан­ско­го воз­душ­но­го фло­та. Но там кур­сан­ты зна­ли и лю­би­ли од­но­го лишь Есе­ни­на. Ма­я­ков­ский уже был ни­ко­му не по­ня­тен. Гинз­бург это об­сто­я­тель­ст­во очень опе­ча­ли­ло. Она пи­са­ла: «Чи­та­тель, ко­то­ро­го я имею в ви­ду, во­все не го­род­ской обы­ва­тель; это проф­ты­сяч­ник, раб­фа­ко­вец, ча­с­то пар­ти­ец. Он слы­хал, что Есе­нин упа­доч­ный, – и сты­дит­ся сво­ей люб­ви. Есе­нин, как вод­ка, как азарт, при­над­ле­жит в его бы­ту к чис­лу фак­то­ров, ук­ра­ша­ю­щих жизнь, но не одо­б­ря­е­мых».

Не уди­ви­тель­но, что со сво­и­ми воз­зре­ни­я­ми Гинз­бург очень ско­ро по­па­ла под над­зор. Пер­вый раз че­ки­с­ты за­яви­лись к ней в 1933 го­ду. От учё­ной по­тре­бо­ва­ли по­ка­за­ния на Жир­мун­ско­го. Она от­ка­за­лась. За это её две не­де­ли про­дер­жа­ли в до­ме пред­ва­ри­тель­но­го за­клю­че­ния на ули­це Во­и­но­ва. «Ме­ня су­ну­ли ту­да глу­бо­кой но­чью, – вспо­ми­на­ла она уже в 1988 го­ду, – и я рас­те­рян­но сто­я­ла у две­ри, по­ка они [тю­рем­щи­ки. – В.О.] хо­ди­ли за вто­рой кой­кой. Я ду­ма­ла о том, что, вот, при­дёт­ся жить впри­тык с не­зна­ко­мым су­ще­ст­вом, мо­жет быть, ис­те­рич­кой, да ма­ло ли что мо­жет быть. Моя со­ка­мер­ни­ца вни­ма­тель­но рас­сма­т­ри­ва­ла ме­ня со сво­ей кой­ки, а рас­смо­т­рев, ска­за­ла: «Ну раз­ре­ши­те мне faire les honneurs de la maisoon» [с по­чё­том при­нять в этом до­ме]. По­мню это чув­ст­во ог­ром­но­го об­лег­че­ния: ну, зна­чит, до­го­во­рим­ся. Её зва­ли Ан­на Дми­т­ри­ев­на Сте­на (есть та­кие ук­ра­ин­ские фа­ми­лии). Эр­ми­таж­ни­ца. Ка­жет­ся, ре­ли­ги­оз­ное де­ло. О де­ле она не го­во­ри­ла; мне ска­за­ли об этом по­зд­нее, и о том, что её вы­сла­ли на не­сколь­ко лет. Мы про­жи­ли две не­де­ли друж­но, раз­го­ва­ри­ва­ли, чи­та­ли сти­хи (кни­ги ведь не да­ва­ли)».

Про­дер­жав две не­де­ли Гинз­бург в ка­ме­ре, че­ки­с­ты по­ня­ли, что от неё они вряд ли че­го до­бьют­ся, и от­пу­с­ти­ли, но глаз уже не спу­с­ка­ли. 28 мая 1935 го­да на­чаль­ник уп­рав­ле­ния НКВД по Ле­нин­град­ской об­ла­с­ти За­ков­ский до­кла­ды­вал А.Жда­но­ву, что на ря­де круп­ных за­во­дов к ру­ко­вод­ст­ву ли­те­ра­тур­ных круж­ков при­шли со­ци­аль­но враж­деб­ные и ан­ти­со­вет­ские ли­ца. В спи­сок не­угод­ных из 13 че­ло­век по­па­ла тог­да и Гинз­бург. За­ков­ский дал ей сле­ду­ю­щую ха­рак­те­ри­с­ти­ку: «ру­ко­во­ди­тель­ни­ца круж­ка при ВАР­Зе, фор­ма­ли­ст­ка, тес­но свя­за­на и на­хо­дит­ся под вли­я­ни­ем ре­ак­ци­он­ных пи­са­те­лей Эй­хен­ба­у­ма и Ко­вар­ско­го». Тем не ме­нее Гинз­бург по­сле это­го до­но­са при­ня­ли в Со­юз пи­са­те­лей. Са­ма она к то­му вре­ме­ни уже пол­но­стью по­гру­зи­лась в Лер­мон­то­ва и пря­мо пе­ред вой­ной за­щи­ти­ла по не­му кан­ди­дат­скую дис­сер­та­цию.

Ког­да на­ча­лась вой­на, Гинз­бург взя­ли ре­дак­то­ром в Ле­нин­град­ский ра­дио­ко­ми­тет. Об эва­ку­а­ции она да­же не ду­ма­ла. А уже в со­рок чет­вёр­том го­ду её офор­ми­ли док­то­ран­том в Ин­сти­тут рус­ской ли­те­ра­ту­ры, и она пол­но­стью со­сре­до­то­чи­лась на Гер­це­не.

Но в кон­це 1947 го­да в стра­не вновь ста­ло под­мо­ра­жи­вать. Гинз­бург в оче­ред­ной раз ока­за­лась не­удоб­ной фи­гу­рой. Она бы­с­т­ро ос­та­лась в Ле­нин­гра­де без ра­бо­ты. Вы­ру­чи­ли её лишь кол­ле­ги из Пе­т­ро­за­вод­ска, со­гла­сив­шись офор­мить ис­сле­до­ва­тель­ни­цу до­цен­том ка­фе­д­ры ли­те­ра­ту­ры в Ка­ре­ло-Фин­ском уни­вер­си­те­те. Но жи­лья на но­вом ме­с­те учё­ной не да­ли. И она в те­че­ние трёх лет вы­нуж­де­на бы­ла жить на два го­ро­да: Ле­нин­град и Пе­т­ро­за­водск. Да ещё при этом уму­д­ри­лась в 1950 го­ду стать за­пре­щён­ным ав­то­ром (цен­зу­ра по­тре­бо­ва­ла изъ­ять из биб­ли­о­тек её кни­гу 1940 го­да из­да­ния «Твор­че­с­кий путь Лер­мон­то­ва» – толь­ко за то, что в ней бы­ли при­ве­де­ны ци­та­ты из «Очер­ков по ис­то­рии рус­ской ли­те­ра­ту­ры и об­ще­ст­вен­ной мыс­ли XVIII в.» ре­прес­си­ро­ван­но­го ли­те­ра­ту­ро­ве­да Г.Гу­ков­ско­го).

Но­вый удар судь­бы об­ру­шил­ся на Гинз­бург в 1952 го­ду. Ле­том кто-то вдруг сроч­но за­про­сил в Ле­нин­град­ском от­де­ле­нии Со­ю­за со­вет­ских пи­са­те­лей на неё твор­че­с­кую ха­рак­те­ри­с­ти­ку. Ли­те­ра­тур­ные чи­нов­ни­ки ук­лон­чи­во на­пи­са­ли: «В сво­их ран­них ра­бо­тах (ста­тьи о Ве­не­ви­ти­но­ве, Бе­не­дик­то­ве) Л.Я. Гинз­бург до­пу­с­ка­ла се­рь­ёз­ные ошиб­ки фор­ма­ли­с­ти­че­с­ко­го и объ­ек­ти­вист­ско­го ха­рак­те­ра. Кни­га «Твор­че­с­кий путь Лер­мон­то­ва» <…> сви­де­тель­ст­ву­ет о стрем­ле­нии Гинз­бург встать на пра­виль­ные ме­то­до­ло­ги­че­с­кие по­зи­ции». Она как раз толь­ко сда­ла в из­да­тель­ст­во ру­ко­пись но­вой сво­ей кни­ги о «Бы­лом и ду­мах» Гер­це­на. И вдруг сра­зу два ли­те­ра­ту­ро­ве­да – Яков Эль­сберг и Марк По­ля­ков да­ли два от­ри­ца­тель­ных за­клю­че­ния.

Как ока­за­лось, это бы­ло пре­лю­ди­ей. Даль­ше че­ки­с­ты по на­вод­ке Эль­сбер­га при­сту­пи­ли к рас­крут­ке де­ла о ев­рей­ском вре­ди­тель­ст­ве в ли­те­ра­ту­ро­ве­де­нии. В де­ка­б­ре 1952 го­да че­ки­с­ты триж­ды пы­та­лись вы­звать Гинз­бург на от­кро­вен­ность. Она вспо­ми­на­ла: «Пят­над­ца­ти­ча­со­вой раз­го­вор свин­цо­во топ­тал­ся на ме­с­те. Мне пред­ла­га­ли удо­с­то­ве­рить, что Эй­хен­ба­ум враг на­ро­да; я от­ве­ча­ла, что это­го быть не мо­жет. Они бы­ли веж­ли­вы (раз­го­вор в гос­ти­ни­це, без ор­де­ра на обыск и арест). По­да­ва­ли паль­то. В пе­ре­ры­ве при­нес­ли из бу­фе­та бу­тер­б­ро­ды. Че­ло­век эпо­хи во­ен­но­го ком­му­низ­ма мох­на­тым паль­цем ты­кал в бу­тер­б­род с крас­ной ик­рой: «Возь­ми­те вот этот»; ос­таль­ные бы­ли с кол­ба­сой. По хо­ду до­про­са глав­ный (со знач­ком) пред­ло­жил мне в пись­мен­ной фор­ме из­ло­жить всё, что я знаю о вред­ной де­я­тель­но­с­ти ве­ду­щих со­труд­ни­ков ГИ­ИИ. Я пи­са­ла дол­го ка­кую-то вдох­но­вен­ную ахи­нею. Вро­де то­го, что, дей­ст­ви­тель­но, име­ли ме­с­то ме­то­до­ло­ги­че­с­кие про­счё­ты, на­при­мер те­о­рия все­це­ло им­ма­нент­но­го раз­ви­тия ли­те­ра­тур­но­го про­цес­са. Глав­ный про­смо­т­рел мои ли­с­точ­ки и мол­ча по­рвал их на мел­кие ку­с­ки. Так что ахи­нея в ар­хив так и не по­па­ла». От­ста­ли от Гинз­бург лишь по­сле смер­ти Ста­ли­на.

Свою ра­бо­ту о Гер­це­не ис­сле­до­ва­тель­ни­ца из­да­ла толь­ко в 1957 го­ду (за­щи­тив че­рез год по ней док­тор­скую дис­сер­та­цию). Она по­том при­зна­лась: «Пер­вый за­мы­сел кни­ги о «Бы­лом и ду­мах» был очень лич­ным – про­ме­жу­точ­ная ли­те­ра­ту­ра». Этот тер­мин стал од­ним из важ­ных от­кры­тий Гинз­бург. Док­тор на­ук А.Чу­да­ков поз­же за­ме­тил, что дол­гое вре­мя эс­те­ти­че­с­кую спе­ци­фич­ность эс­се, днев­ни­ков, за­пис­ных кни­жек, ме­му­а­ров и ав­то­био­гра­фий ни­кто не по­ни­мал. Впер­вые это осо­зна­ла имен­но Гинз­бург.

Вско­ре по­сле вы­хо­да кни­ги о Гер­це­не Гинз­бург по­зна­ко­ми­лась с мо­ло­дым по­этом Алек­сан­д­ром Куш­не­ром. Он поз­же рас­ска­зы­вал: «Ме­ня, тог­да ещё сов­сем юно­го, по­ра­зил и при­влёк не толь­ко её ана­ли­ти­че­с­кий ум и цеп­кая па­мять, но и спо­соб­ность по­жи­ло­го че­ло­ве­ка так го­ря­чо от­кли­кать­ся на сти­хи, се­го­дняш­ние сти­хи, ка­за­лось бы – вы­рос­шие на пе­пе­ли­ще, но тем не ме­нее сцеп­лен­ные на глу­би­не с кор­не­вой си­с­те­мой всей рус­ской по­эзии – и в то же вре­мя от­ка­зав­ши­е­ся от ро­ман­ти­че­с­ко­го про­ти­во­по­с­тав­ле­ния по­эта «рав­но­душ­ной тол­пе», от­ка­зав­ши­е­ся во­об­ще от «ли­ри­че­с­ко­го ге­роя» в поль­зу по­эти­че­с­кой мыс­ли. По­ра­жа­ло так­же её ос­т­ро­умие (его блё­ст­ка­ми пе­ре­сы­па­ны за­пис­ные книж­ки), ос­т­рый взгляд на ве­щи, вни­ма­ние к пси­хо­ло­ги­че­с­ким по­дроб­но­с­тям и ме­ло­чам. Как су­ме­ла она со­хра­нить ин­те­рес к жиз­ни и лю­дям до са­мо­го кон­ца? По­то­му и су­ме­ла, что жизнь – это не толь­ко стра­да­ние, но и си­с­те­ма от­вле­че­ний от них, что в ней есть лю­бовь, по­эзия, при­ро­да и, меж­ду про­чим, юмор».

Глав­ным тру­дом Гинз­бург ста­ла кни­га «О пси­хо­ло­ги­че­с­кой про­зе», вы­шед­шая в 1971 го­ду. Ис­сле­до­ва­тель­ни­ца по­том как-то при­зна­лась, что эта ра­бо­та – «са­мая ин­тим­ная из мо­их ли­те­ра­ту­ро­вед­че­с­ких книг. Там го­во­рит­ся о про­ме­жу­точ­ной ли­те­ра­ту­ре, о важ­ней­ших во­про­сах жиз­ни, о глав­ных для ме­ня пи­са­те­лях».

Эта кни­га по­лу­чи­ла в прес­се не­бы­ва­лый ре­зо­нанс. Но Гинз­бург осо­бен­но до­рог был от­зыв Сер­гея Бо­ча­ро­ва. Он уви­дел то, чего не за­ме­тил ни­кто. Гинз­бург, вспо­ми­нал Бо­ча­ров, «бы­ла до­воль­на, что я в ре­цен­зии про­пи­сал те­му без­ре­ли­ги­оз­ной эти­ки как сквоз­ную вну­т­рен­нюю те­му кни­ги. Кни­га на ту те­му, как XIX век пы­тал­ся обос­но­вать та­кую эти­ку и не мог. Она су­ще­ст­во­ва­ла как факт – «без ме­та­фи­зи­че­с­ких пред­по­сы­лок», – но обос­но­вать её век не мог. И Л.Я. при­зна­ва­ла и за се­бя, что с её «ра­ци­о­на­ли­с­ти­че­с­кой эти­кой не­ве­ру­ю­щих» мож­но жить, но нель­зя её фи­ло­соф­ски обос­но­вать».

При этом Гинз­бург уме­ла вы­слу­ши­вать за­ме­ча­ния и воз­ра­же­ния. Тот же Бо­ча­ров в ре­цен­зии на вто­рое из­да­ние кни­ги «О пси­хо­ло­ги­че­с­кой про­зе» вы­ска­зал мысль о не­со­вме­с­ти­мо­с­ти фи­гу­ры До­сто­ев­ско­го с кон­цеп­ци­ей Гинз­бург. И как ему от­ве­ти­ла ис­сле­до­ва­тель­ни­ца? Она 12 ап­ре­ля 1978 го­да ему на­пи­са­ла, что всё, ска­зан­ное в ре­цен­зии о До­сто­ев­ском, – «это сво­е­го ро­да стре­ла (в на­сто­я­щем от­зы­ве и долж­на быть все­гда не­кая стре­ла), пу­щен­ная очень дру­же­с­кой ру­кой. Де­ло в том, что вы­со­ты и глу­би­ны До­сто­ев­ско­го – это не мой опыт <…> Я впол­не по­ни­маю, что та­кое До­сто­ев­ский и что он зна­чит для че­ло­ве­че­ст­ва. Но дей­ст­ви­тель­но это не мой пи­са­тель, и у ме­ня нет о нём тех су­ще­ст­вен­ных мыс­лей, ко­то­рые пре­вра­ща­ют пред­мет вос­при­я­тия в са­мо­сто­я­тель­ный пред­мет ис­сле­до­ва­ния. По­лу­чи­лось, что я на­пи­са­ла о пи­са­те­лях, имев­ших для ме­ня на­и­боль­шее жиз­нен­ное зна­че­ние. Это Тол­стой, Гер­цен, Рус­со («Ис­по­ведь»), Пруст. От­ча­с­ти – в пла­не пи­са­тель­ском – Сен-Си­мон. Это при­да­ёт кни­ге тот лич­ный ха­рак­тер, о ко­то­ром Вы так вер­но на­пи­са­ли».

Но у Гинз­бург был опыт не толь­ко чте­ния Тол­сто­го или Гер­це­на. Она и са­ма уме­ла пи­сать хо­ро­шую про­зу. Толь­ко об этом ма­ло кто знал. Точ­нее, мно­гие слы­ша­ли про её пер­вый де­тек­тив­ный ро­ман «Агент­ст­во Пин­кер­то­на». Но это бы­ло не то. На­сто­я­щая её эк­зи­с­тен­ци­аль­ная про­за ле­жа­ла в сто­ле, и о ней слы­ша­ли лишь еди­ни­цы. Эти еди­ни­цы не раз пред­ла­га­ли Гинз­бург на­пе­ча­тать­ся за ру­бе­жом. Од­на­ко путь дис­си­дент­ст­ва ей был чужд.

Час Гинз­бург про­бил в 80-е го­ды. Сна­ча­ла в 1982 го­ду вы­шла её кни­га «О ста­ром и но­вом», в ко­то­рую во­шли не­сколь­ко фраг­мен­тов за­по­вед­ной про­зы ис­сле­до­ва­тель­ни­цы. Поз­же Бо­ча­ров за­ме­тил: «Об­на­ру­жи­лось, что на­и­ме­нее пуб­ли­ку­е­мы­ми ока­зы­ва­лись не со­ци­аль­но-ис­то­ри­че­с­кие мо­ти­вы и те­мы, а те, ко­то­рые она на­зы­ва­ла эк­зи­с­тен­ци­аль­ны­ми. Ког­да я на­пи­сал ей, что рад пе­ре­стать быть её из­бран­ным чи­та­те­лем и стать про­стым чи­та­те­лем, как все, она от­ве­ча­ла 12.04.84: «Ва­ше удов­ле­тво­ре­ние по по­во­ду то­го, что Вы пе­ре­ста­ли быть «из­бран­ным» чи­та­те­лем, то­же очень вер­ная ре­ак­ция. По­то­му что опуб­ли­ко­ван­ная вещь – это вещь, на­ко­нец по­лу­чив­шая своё нор­маль­ное со­ци­аль­ное су­ще­ст­во­ва­ние. Не­о­до­ли­мое же­ла­ние быть на­пе­ча­тан­ным – не толь­ко тще­сла­вие, но и вер­ный со­ци­аль­ный ин­стинкт. У ме­ня это же­ла­ние ос­та­ёт­ся и ос­та­нет­ся не­удов­ле­тво­рён­ным, и это всё ом­ра­ча­ет. Но я знаю, что долж­но ра­до­вать­ся и этой не­ча­ян­ной ра­до­с­ти».

Чуть поз­же Гинз­бург об­ра­до­ва­ли в жур­на­ле «Не­ва», при­няв к пуб­ли­ка­ции её «За­пи­с­ки бло­кад­но­го че­ло­ве­ка». По­том пи­са­тель­ни­це по­мог­ла Ма­ри­эт­та Чу­да­ко­ва, вклю­чив­шая в Ты­ня­нов­ский сбор­ник её по­весть «По­ко­ле­ние на по­во­ро­те».

В 1988 го­ду Гинз­бург за кни­ги «О ли­те­ра­тур­ном ге­рое» и «Ли­те­ра­ту­ра в по­ис­ках ре­аль­но­с­ти» при­су­ди­ли Го­су­дар­ст­вен­ную пре­мию СССР. Че­рез пол­го­да по­сле по­лу­че­ния на­гра­ды она при­зна­лась: «Да­же ког­да ме­ня уже вы­дви­ну­ли на при­суж­де­ние Го­су­дар­ст­вен­ной пре­мии, я бы­ла уве­ре­на, что не по­лу­чу её, так как не при­над­ле­жу к ти­пу лю­дей, по­лу­ча­ю­щих пре­мии. Но я по­па­ла как раз в оче­ред­ной со­ци­аль­ный рас­клад, ко­то­рый ока­зал­ся силь­нее ти­по­ло­гии».

Умер­ла Гинз­бург 15 ию­ля 1990 го­да в Ле­нин­гра­де.


Вячеслав ОГРЫЗКО
www.litrossia.ru


Tags: Гинзбург, литература, филология
Subscribe
promo philologist 02:08, sunday 1
Buy for 100 tokens
Робин Гуд / Изд. подг. В.С. Сергеева. Пер. Н.С. Гумилева, С.Я. Маршака, Г.В. Иванова, Г.В. Адамовича и др. — М.: Наука; Ладомир, 2018. — 888 с. (Литературные памятники). Желающие приобрести это издание могут обратиться непосредственно в издательство. Контакты издательства:…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments