Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Categories:

Владимир Гильманов. Уроки «чёрной магии» в кёнигсбергском опыте Томаса Манна

Владимир Гильманов – о новелле Томаса Манна «Марио и фокусник» (послесловие к калининградскому переизданию 2015 года).

«Поцелуй меня! – сказал горбун. – Поверь... Я люблю тебя... Марио нагнулся и поцеловал его». Этот эпизод из новеллы Томаса Манна чудовищно неловок в своей кажущейся простоте поступка под действием ловкого гипноза фокусника и чудовищно страшен в своей знаковой символике проницаемости человеческой природы для мистики зла. Именно её почти атмосферное сгущение в казалось бы райской атмосфере морского курорта пророческим образом почувствовал и отразил в своей новелле «Марио и волшебник» Томас Манн, находясь летом 1929 года по приглашению кёнигсбергского Общества имени Гёте на отдыхе в Раушене (сегодня г. Светлогорск).


Фото: Виктора Ханевича

Спустя некоторое время в автобиографическом «Очерке жизни. О себе самом» (1930) автор признаётся, что этот рассказ, основанный на впечатлении от какого-то происшествия во время более давней каникулярной поездки к морю в Италии, родился в Раушене словно «из воздуха». Это примечательное сгущение зла в воздухе европейского мира накануне второй Мировой войны – один из важнейших мотивов в произведениях Томаса Манна, герои которых нередко поражены не только и не столько пневматологическими недугами, сколько морально-нравственными. В этой патологии автор, однако, всё чаще и чаще обнаруживает то, что имеет отношение к метафизическим причинам болезни мира, чему он сам начинает удивляться, поскольку не ожидал, что «из происшествия у меня невзначай создалась фабула, из рыхлой словоохотливости – имеющая духовную значимость новелла, из сугубо личного – этически-символическое». В этой «самодовлеющей повести», написанной в перерыве работы над эпическим романом «Иосиф и его братья» без «никакого аппарата», «из воздуха», Томас Манн ещё раз доказывает великое право искусства на ту пророческую проницательность, каковую до сих пор отказываются признать многие и даже слишком многие.

Ведь то, что случилось с Германией через несколько лет, когда она поддалась национал-социалистической магии Гитлера, оказалось прямо пропорциональным подтверждением художественного диагноза о страшной краже у человека свободы и совести со стороны демонических фокусников истории. В 1945 году, размышляя о причинах нравственной катастрофы Германии, допустившей идеологическое и военно-политическое сгущение ада в реальности земного мира, Томас Манн в своей речи «Германия и немцы» говорил о себе, как о художнике, которому «важно дать нам почувствовать таинственную связь немецкого национального характера с демонизмом, - связь», которую он, по его собственному признанию, «познал в результате собственного внутреннего опыта, но о которой нелегко рассказать». В «Марио и волшебнике» он уже начинает этот нелёгкий рассказ об этом, о том, что в топосах бытия, «где высокомерие интеллекта сочетается с душевной косностью и несвободой», всегда «появляется чёрт». В новелле он в образе фокусника Чиполлы ещё только проверяет иммунные системы души и ума «публики» в Торре ди Венера, заманивая её в демоническую оргию «обезличения и утраты воли», в 1945 году он – чёрт, побудив её, «публику», совершить «преступления, которые не может оправдать никакая психология», «буквально уносит её душу».

Откуда такая трансфизическая интуиция в Раушене 1929 года? Ведь Гитлер ещё не канцлер, но уже близок, и мистическое дыхание «демонического врага» - уже в атмосфере Восточной Пруссии, и именно его пророчески, буквально «из воздуха», осязает гениальная душа художника. Две души пересеклись в «жути и нервной взвинченности» Кёнигсберга 1929 года – душа лауреата Нобелевской премии по литературе и душа лауреата на звание Антихриста ХХ века. Оба – и Томас Манн, и Гитлер – выступили в 1929 году в знаменитом Штадтхалле г.Кёнигсберга: Гитлер 25 мая, а Манн в августе, по окончании отпуска в Раушене. Количественную асимметрию мистической демонизации «публики» и гуманистического усилия по отстаиванию «чести рода человеческого» подчёркивает то, что на выступлении Гитлера людей, готовых примкнуть к «заводным куклам» Чиполло, было намного больше, чем на выступлении Томаса Манна. Такое впечатление, что в этом самом большом зале Кёнигсберга, «как в фокусе, сосредоточились томление, жуть и нервная взвинченность», подобно залу в Торре. И такое впечатление, что оба – Гитлер и Манн – уже были в контакте с теми неведомыми большинству мирами, которые свидетельствуют о том, что во внешней истории действуют силовые линии потаённой метаистории в извечной борьбе за душу человека, что Чиполло и Гитлер – «феномены этого естественно-таинственного мира», посвящённого «специальным опытам обезличения человека и подчинения его чужой воли». Поразительным образом Томас Манн начинает своё прозрение в демонизм этой метаистории как раз в тот период своей творческой судьбы, когда появляется его новелла, написанная в Раушене как короткое отвлечение от эпической работы над романом «Иосиф и его братья». В докладе об этом романе, прочитанном в Америке в 1942 году, Манн говорил о своем первоначальном намерении выбить демонический миф «из рук фашизма», наполнив свою книгу «до мельчайшей клеточки языка... идеями гуманизма». Удаётся ли ему эта «гуманизация мифа» в новелле?

Ответ на этот вопрос не так прост, поскольку гуманизация возможна лишь при условии, что в человеке есть сила, способная прервать опыт Чиполло. В этом опыте фокусник будто проверяет гуманистический проект Манна, предупреждая заранее, однако, «что есть силы более могущественные, нежели разум и добродетель». Это предупреждение Чиполло произносит, когда «прервал опыт», в результате которого он разрушил веру господина Анджольери в то, что «голос мужа неминуемо пробудит в душе синьоры всё, что могло бы встать на защиту её добродетели против злого наваждения». Сеньору зовут Софрония, что в переводе с итальянского означает благоразумие. Оно бессильно против «демонического врага», так же, как «бессильно замирал жалкий голос любви и долга» со стороны мужа, который в конце опыта «не своим голосом» ставит общий диагноз мира, попавшего в «странную, напряжённую, тревожно-унизительную и гнетущую атмосферу»: «Accidente!» = Катастрофа! Это – катастрофа не только здравомыслия, но уже любви, что примечательным образом подчёркнуто символическим названием городка, попавшего под «абсолютное господство» Чиполло, - Торре ди Венере = Башня любви!

Именно тайна любви является последним пределом доведения «публики» в новелле, а Германии в истории, до «какого-то странного извращения, полного смятения умов, пьяного распада воли», поскольку в искусстве любовь уже давно открыта как та сила, «что движет солнце и светила» (Данте «Божественная комедия»). Последняя битва за «свободу движений» разыгрывается именно в тайне любви, и самые страшные извращения начинаются тогда, когда демоническим фокусникам удаётся довести «публику» до той границы колдовства и бесчувствия, за которой сила любви к жизни уступает мистическому гипнозу любви к уродливой подмене. Обращаясь к Марио, Чиполло говорит: «Ты скажешь, что может знать о любви этот Чиполло...? Ты жестоко заблуждаешься, он поистине немало знает о ней, он владеет всеобъемлющим и проникновенным знанием ее тайн...» В докладе о романе «Иосиф и его братья» Томас Манн, бьющийся за «гуманизацию мифа», сказал: «Жить во грехе – значит жить не так, как этого хочет разум».

В новелле все заслоны разума пробиты дьявольским искусством Чиполло, установившим «абсолютное господство» над Торре ди Венере, от пляжа, который «кишел юными патриотами», до «Sala», где самые разные представители «публики» безуспешно пытались отстоять «честь рода человеческого», которого поразил «паралич воли». Чёрный гений фокусника достигает своей цели, превращая зал с «публикой» в пространство жуткого танца Шивы. Танцуют не только «некая представительница англосаксонской расы..., хотя маэстро и не помышлял о ней», и «ещё двое юношей», и другие: в «плясовую оргию» ввергнут и гордый «господин из Рима... даже против его воли»... Границы этой жуткой танцевальной площадки раздвигаются до мистических пределов пространства человеческой истории, до средневековой символики «пляски мертвецов», до невольной интуиции, что мы сегодня тоже включены в эту плясовую мистерию какой-то магической манипуляции.

Как быть мне, читателю? Можно ли мне прочитать новеллу только в «гуманистическом ключе»? То есть, будучи лишённым какого-либо мистического чувства и опыта? В гипнотическом сеансе фокусник доводит «публику», но и читателя, до границы гуманистической физики и вводит всех в проблему демонической трансфизики, а точнее – инфрафизики = физики низких частот демонического волшебства, против которого бессильна «публика». В 1929 году это волшебство ещё можно было считать всего лишь психологическим фокусом, но после прихода Гитлера к власти, после жути Освенцима, после ада фашизма и войны - уже нет! И, читая произведения Манна военного и послевоенного периода, особенно роман «Доктор Фаустус», законченный в 1945 году, невольно убеждаешься в том, что сам писатель заступает за грань гуманистической меры в попытке объяснить причины немецкой трагедии. Он ещё пытается настаивать на необходимости этой меры, призывая, например, в 1946 году американскую публику в предисловии к избранным произведениям Достоевского к осторожности при приближении к миру русского гения, в котором «царит тайна ада». «Достоевский – но в меру», - пишет он, открывая в гении Достоевского «святую болезнь», каковую считает, однако, «стимулирующим средством для великого здоровья». Но может ли художественный гений рассчитывать на здоровье посреди мира, в котором «царит тайна ада»? Гитлер сокрушён, но уже погибла в пламени атомной смерти Хиросима, уже готовятся новые войны. Томас Манн не мог не понимать, что «немецкая беда – это только образ человеческой трагедии вообще», о чём пишет в своем эссе «Германия и немцы».

И уже в этой связи маленькая новелла «Марио и волшебник» поражает своим великим диагнозом о причинных основаниях этой беды. Происходящее на сеансе фокусника в Торре ди Венере – это репетиция чудовищного трансфизического растления «публики» за счёт отчуждения её от двух основных воль, спасающих «честь рода человеческого»: это – нравственная воля и воля любви к жизни, персонифицированная в новелле в любви Марио к Сильвестре. Чиполло сделал всё, «чтобы овладеть жизнью»: ему оставался только последний шаг – украсть эту любовь к Сильвестре. Уже выбор имени девушки, которая только упоминается в новелле и ни разу не появляется, демонстрирует всю символическую нагрузку этого образа, проникнутого мотивом «вечной женственности», взятым Манном у столь любимого им Гёте. «Silvester» означает в переводе «последний день года», что придаёт образу возлюбленной Марио значение «последней надежды» на истинную и чистую любовь, спасающую мир от уродливого фокусника. Сильвестра в новелле – луч «вечной женственности», на которую покусился горбун, и Марио приводит в исполнение смертный приговор Чиполло как величайшей мерзости, пытающейся украсть у мира эту спасительную любовь «последнего дня». Этот приговор вынес не Марио, он – исполнитель: его индивидуальное «Я» не идентифицировано. Волшебник казнён по приговору чистой Души мира, Марии-Девы, которой служит Марио. В мистической сгущённости Торре ди Венере – «Башни Венеры» - с её новой «венерической болезнью» зарождающегося фашизма эта Душа мира казнит мерзкого кариобанта Венеры в Башне.

Марио – антидот против прогрессирующего паралича бытия, причиной которого является эта «венерическая болезнь» мира «по действию сатаны... со всякою силою и знамениями и чудесами ложными, и со всяким неправедным обольщением погибающих за то, что они не приняли любви истины для своего спасения» (2 Фессалоникийцам 2: 9 – 11). И хотел ли этого или нет Томас Манн, который не был верующим христианином, но его итальянский рыцарь Марио в новелле поступает по слову апостола: он – единственный на сеансе, кто во имя «любви истины» бьётся против «действия сатаны». Марио имеет то, чему так часто завидовали герои многих произведений Манна, мучимые «святыми болезнями», вызванными вечным конфликтом между духом и плотью, как, например, в новеллах «Тонио Крегер», «Тристан», «Смерть в Венеции» или в романах «Волшебная гора», «Доктор Фаустус» и других. Марио в отличие от них – герой святого здоровья, обладающий мариологическим (в богословии мариология – учение о Пречистой Деве Марии) иммунитетом против деятелей адского волшебства. Именно это «святое здоровье» выносит смертный приговор Люциферову гипнотизёру, покусившемуся на тайну любви «последнего дня».

Попытка «совратить» Марио отвратительна по причине жуткого мистического сладострастия, рвущегося в мир из демонической инфрафизики, реальность которой Томас Манн, начиная с новеллы «Марио и волшебник», связывает не только с противоестественными извращениями здравомыслия и гуманистической меры, но и с реальностью чёрта в Германии, который «буквально уносит её душу». В новелле читатель психологически подготавливается автором к тому, что случится на сеансе Чиполло. Подготавливается авторским повествованием о болезненных симптомах сердечной и умственной недостаточности «публики» в Торре ди Венере. «Вероломное упрямство» княгини и «раболепство» метрдотеля в Гранд-отеле, победа «юных патриотов» во главе с подленьким Фуджеро над невинной наготой детского тельца на пляже и т.д. – все эти признаки того, что мир оказался «в плену у чопорного ханжества» и пошлости, суть знаки утраты «публикой» душевного и интеллектуального иммунитета против духовного самоубийства, инициированного Чиполло на сеансе. Будущая «коричневая чума» национал-социализма уже даёт о себе знать в «чумных палочках» бытовой психологии противоестественного поведения: «чума» уже в душах! Фокусник способен овладеть волей сердец только при условии, что эти сердца в тайне свободных тяготений открыты для фокусов, открыты для бессознательного «искушения смерти». «Если сердце хочет гибели, / Тайно просится на дно»? (А.А.Блок). Фокусник потому всемогущ, что сердце «публики» «тайно просится на дно».

Откуда действуют эти чудовищные гравитации «хотения гибели», читатель должен решить сам, но Чиполло знает, что он, а точнее, те силы, которые им пользуются, способны превратить людей в «заводные куклы» только при условии, что они, отказавшись от свободы нравственного сопротивления против «кукловодов», допустят возможность публичного завода со стороны демонической трансфизики. Но и сам Чиполло будто знает, что он, в конечном счёте, не тот, кто заводит кукол, а всего лишь инструмент тёмной силы, без причащения которой он слабеет. Во время сеанса он все время подкрепляется коньяком, будто причастием силам «тёмной игры». А фимиамом в этой «чёрной мессе» ему служат сигареты. Чиполло – не антихрист, а его умелая марионетка, искусный кукловод, превращающий публику в безвольных кукол. Но он, в конечном счете, и сам оказывается уродливой куклой, в общем, тем, во что превратил его смертный приговор Марио – «бесформенная груда одежды и искривленных костей». Примерно так выглядели обгоревшие кости реально-исторического кукловода демонизированной Германии – Гитлера, покончившего собой, а потом сожжённого в яме внутреннего двора Имперской канцелярии 30 апреля 1945 года. Его участь разделила его Венера – Ева Браун, устроившая жуткую агонию официального бракосочетания перед двойным самоубийством. В переводе с древнееврейского и немецкого Ева Браун значит «коричневая жизнь»...

Описывая в 1949 году работу над своим романом «Доктор Фаустус», Томас Манн обращается к дневниковым записям, которые он вёл во время войны. В записи, сделанной в августе 1943 года в США, есть следующие слова: «Говорил с друзьями о плохом отношении к России, о недостатке единства, о недоверии из-за отсутствия настоящего второго фронта... Такое впечатление, что дело идёт уже не столько об этой войне, сколько о подготовке следующей...» Эти слова поражают, во-первых, по причине невольной ассоциации России с той Марио-логической силой, которая только и в состоянии была остановить чёрную магию фашизма в ситуации упомянутого Манном «плохого отношения» к ней со стороны союзников. Но более всего они поражают тем фактом, каковой распознаётся как пророческая симметрия к предвидению Манном будущей «чиполлизации» Германии в тексте новеллы «Марио и волшебник». Это – встревоженная интуиция Манна о подготовке новой войны уже тогда, в 1943 году, когда зловещий сеанс демонического фокусника Гитлера ещё не закончен!

Незадолго до смерти в памятной речи о Шиллере в 1955 году Томас Манн сказал: «Последние полвека прошли под знаком регресса в духовном развитии человечества, ужасающего одичания, упадка культуры, потери всякого представления о справедливости, честности, верности, ... и нынешнее смятение умов – плохая порука тому, что мы не будем ввергнуты в третью войну, которая всему положила бы конец. Злоба и ненависть, суеверный ужас, панический страх и дикая мания преследования владеют человечеством». Но оно глухо к призыву о мире «в надвигающейся тьме невежества и потери памяти» и «в пьяном угаре от собственного скудоумия, крича во всё горло о сенсационных рекордах в технике и спорте, неверными шагами бредёт к пропасти, почти уже желанной». Что это? Что это, как не признаки продолжения сеанса Чиполло, только уже над всем человечеством?

«Кончилось? Уже всё? – допытывались дети, добиваясь полной уверенности». Это слова детей рассказчика в конце новеллы «Марио и волшебник». Они, думая, что всё случившееся на сеансе было лишь инсценировкой фокусника, похожи на всех детей, приходящих в земной мир с ощущением чуда бытия и невозможности мистики зла, преследующей историю. Тогда, в 1929 году автор ещё отвечает им: «Да, это конец... Страшный, роковой конец, принесший освобождение...» Рассказчик ошибся: это – не конец, и освобождение ещё не наступило, сеанс продолжается...

Неужели голос великого гуманиста Манна, звучавший в 1929 году в Кёнигсберге и не услышанный этим городом философского миротворца Канта, за что и поплатился страшной гибелью в 1945 году, не будет услышан вновь? Хочется верить, что будет, о чём свидетельствует данное издание новеллы «Марио и волшебник». Хочется верить, что мир восстановит духовно-нравственный иммунитет против чёрного волшебства и избавится от губительной глухоты ума и сердца. Мы должны, каждый из нас должен!

Владимир Гильманов, доктор филологических наук, профессор кафедры зарубежной филологии БФУ имени И.Канта
http://o-culture.com/literatura/item/1691-uroki-chjornoj-magii-v-kjonigsbergskom-opyte-tomasa-manna

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy

Tags: Германия, Томас Манн, литература, мистика, эзотерика
Subscribe
promo philologist октябрь 14, 13:42
Buy for 100 tokens
39-летний губернатор Новгородской области Андрей Никитин (возглавляет регион с февраля 2017 года), в отличие от своего предшественника Сергея Митина, известен открытостью в общении с журналистами и новгородскими общественниками. Он активно ведет аккаунты в социальных сетях и соглашается на…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments