Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Categories:

Анатолий Курчаткин: "Державность и права челове­ка несовместимы"

Анатолий Николаевич Курчаткин — русский писатель, член Союза писателей СССР (с 1977), секретарь Союза писателей Москвы (1991−94), член Русского ПЕН-центра, редсовета журнала «Урал» (в 1990-е), общественного совета журнала «Октябрь». Автор "Записок экстремиста" (1993), "Радости смерти" (2000) и других произведений. Работал в редакциях журналов «НС» (1971−72) и «Студенческий меридиан» (1973−77). По мотивам повести Курчаткина «Бабий дом» в 1990 году был снят художественный фильм «Ребро Адама» (режиссёр Вячеслав Криштофович, сценарий Владимира Кунина).

Оригинал взят у kurchatkinanato в СОВМЕСТИМЫ ЛИ ИДЕИ ДЕРЖАВНОСТИ И ПРАВ ЧЕЛОВЕКА?

Я все время хотел написать на эту тему (см. заголовок). Но все не мог собраться. И вдруг вспомнил, что уже писал об этом, больше двадцати лет назад, после первого массового захвата заложников в Буденновске летом 1995 года. Тогда террористы, возглавляемые ныне давно покойным Шамилем Басаевым, захватили 1600 человек, согнав их в местную больницу. Вступив с Басаевым в переговоры, глава тогдашнего правительства Виктор Черномырдин спас большую часть заложников (погибло 129 человек). Перечитав сейчас эту статью, я вижу, что она в сути своей ничуть не устарела, все «проблемы» на месте и только усугубились. Публикую ее без изменений.



СОВМЕСТИМЫ ЛИ ИДЕИ ДЕРЖАВНОСТИ И ПРАВ ЧЕЛОВЕКА?

События в Буденновске постави­ли вопрос, вынесенный в заголо­вок этой статьи, с невиданной досе­ле остротой. Не то, быть или не быть России рыночной страной, выдвинулось в разряд важнейших проблем, а быть ли России страной­-лоном для населяющих ее людей или быть страной-актинией, ис­пользующей людей, живущих на ее безумных просторах, в качестве корма для поддержания самоцель­ного существования. Другими сло­вами, быть государством или дер­жавой, гражданским обществом или обществом подданных. «Государство», «держава», «граж­данское», «подданные» – это все от­нюдь не филологическая игра в разграничение понятий. Тайно, не­зримо для повседневного взгляда общественное сознание уже про­извело это разграничение. Внесло в каждое из слов свою смысловую идеологическую окраску, придало ему свою, отличную от других нагрузку, – недаром же «патриотам» так нравится произносить «держава», «державный», «державность», а от «гражданин», «гражданский», «гражданственность» их язык бе­жит подобно черту от ладана.

Оставаясь в одном синонимиче­ском ряду, понятийно «государство» и «держава» разошлись в со­временной российской политико­идеологической лексике в диамет­рально противоположных направлениях. «Государство» – нейтраль­но, оно может, конечно, включить в себя понятия тоталитарности, им­перскости и т. п., но вполне предпо­лагает при этом и наличие граж­данского общества, взаимоответственности под сенью закона от­дельных личностей и государствен­ных институтов. «Державе» поня­тие гражданского общества – по­перек горла, чуждо и враждебно, «граждане» для нее не существу­ют, одни «подданные».

Горбачевская перестройка, на­чиная с 1988 года, шла под знаком вышелушивания государства из державных одежд и прорыва к гражданскому обществу, где бы во главе угла стояли «общечеловече­ские ценности», а не «классовые», и бал в отношениях государства и народонаселения правил бы юри­дический закон, а не закон партий­но-кланового насилия. Казалось, ельцинские баррикады августа 91-го – продолжение этого самого вышелушивания: через рывок, че­рез бросок – мощным, гигантским прыжком.
Оказалось – назад, к «державе». Не «государство» – «держава» осуществила приватизацию, в хо­де которой собственниками стала все та же бывшая партхозномен­клатура, пропустив в свои ряды жиденькую прослойку близких се­бе по духу «новых русских».

Не «государство» – «держава» развязала противостояние исполнительной и законодательной властных ветвей, которое закончи­лось октябрем 93-го. И уж, конечно, «держава» расстреливала в том октябре Белый дом из танков.

«Держава» решила восстанавли­вать конституционный порядок в Чечне, не имея никакого представ­ления, что это вообще такое – конституция.

«Держава» пошла на штурм за­хваченной террористами больни­цы с полутора тысячью заложни­ков – потому как опять же соб­ственные амбиции были для нее много выше на шкале ценностей, чем обычная человеческая жизнь. Жизнь «подданных».

Конечно, соблазнительно произ­вести слово «подданный» от слова «дань» – т.е. «ходящий под данью», «платящий дань», – тогда бы «подданный» значило практически то же, что «налогоплательщик». Однако «подданный», пришедшее в русский язык через польский, яв­ляется калькой латинского «subdi­tus», что на языке первоисточника значит «подложенный», «подстав­ленный». Этимология «подданно­го» обнажает взаимоотношения «державы» и ее «подданных» до скелетной голизны: держава ввер­ху, со всею своей мощью и силой, непререкаемая, абсолютная, рав­ная Сотворителю; человеческая личность – вся под нею, придавле­на ее гнетом с такой силой, с какой державе на нынешний момент тре­буется, а потребуется ради держав­ных интересов раздавить эту са­мую личность – держава сделает это не задумываясь.

И вдруг...

Вдруг махина, уже готовая сотво­рить кровавую лепешку в назида­ние другим «подданным» – с оружием и без, – уже и начавшая эту свою сумасшедшую давильню, остановилась. Остановилась – и «держава» на глазах всего мира, под прицелом телекамер оберну­лась «государством». Превратив не­счастных «подданных» в «налого­плательщиков», то есть в граждан, целости и благополучию которых и призвано служить образование, называющееся государством.

Имя человека, совершившего это превращение державы просто в го­сударство, известно всем: Черно­мырдин. Примечательно еще и то обстоятельство, что глава прави­тельства, оказывается, прекрасно осознает, что именно он сделал: в одном из выступлений, вскоре по­сле освобождения заложников Черномырдин произнес фразу, что едва ли не впервые в истории Рос­сии жизнь человеха, интересы от­дельной личности были поставле­ны выше интересов государства. О, какого значения это признание, какой убийственности, какого внутреннего смысла: ведь это ска­зали не вы, не я – люди вполне приватного образа жизни, это ска­зал человек с вершины власти, с руками, лежащими на ее рычагах, – а то есть и там, наконец, стало пробирать холодком осознания, ка­кой вспятный путь проделан с ав­густа 91-го.

Впрочем, утешения дни Буден­новска принесли много меньше, чем огорчений и опасений. Не знаю, как на кого, а на меня силь­нейшее, оглушающее впечатление произвели показанные вскоре по­сле буденновскох событии по ТВ раненые сотрудники «Альфы», ле­жащие сейчас в госпитале. Все как один, они были уверены, что штурм нужно было продолжать, а не ид­ти на переговоры, и все как один признавали при этом, что потери среди заложников были бы, про­должайся штурм, неисчислимы. Их профессиональная уязвленность понятна и объяснима, она подогре­вается собственным невезеньем в бою и навечной утратой друзей из строя, но – невинные люди! Заложники! Их жизни! Ведь они, в от­личие от этих прекрасных, краси­вых ребят, отнюдь не выбирали се­бе профессию, где риск утраты жизни – составная часть этой профессии, ее необходимая часть, ведь они в той бойне, которая мог­ла быть устроена, были бы пассив­ными, беспомощными баранами, их смерть явилась бы не осознан­ным выбором, а актом расплаты за уязвленные державные амбиции!

Буденновск как прожектором высветил до дна наши души и по­казал, до чего глубоко укоренено в них это чувство «подданниче­ства». Чувство подданничества в человеке, отождествляющего себя, в силу своей профессии, а чаще – занимаемого кресла, с державой, и есть причина буденновской траге­дии. Как не сомневался министр обороны Грачев – еще до начала штурма, – что иного пути разреше­ния конфликта, кроме военного, нет! Как врал нам всем, что ника­кого штурма не будет, уже зная, что он состоится, министр Егоров! И с какой яростью требовал убрать из Буденновска Сергея Ковалева, от которого никакого толка, а толь­ко мешает всем, губернатор Ставропольского края Кузнецов, когда усилиями Ковалева переговоры, наконец, начались!

Не в отсутствии рынка несчастье России, а в державном сознании. В державной ментальности. В дер­жавном чувстве жизни.

По сути своей державность как тип власти ничем не отличается от режима иностранной оккупации. Беспощадное насилие по отноше­нию ко всему, что оказывается вне рамок – случайно или неслучайно, – ставка на уничтожение всякого, выступившего за эти рамки, – рав­но преступника и жертвы, – вот то общее в отношении народонаселе­ния, что уравнивает державность и оккупированный режим.

Не говоря сейчас о вине КПСС, должно сказать, что власть в Рос­сии в принципе всегда относилась к народу, как к врагу. И в 19-м ве­ке, и в 18-м, и в 15-м. Это наша ис­торическая судьба. Это наше исто­рическое несчастье. Потому что русская государственность скла­дывалась именно как государственность оккупационного типа. Что такое все эти знаменитые походы наших князей за данью, из­вестные нам по летописям? Назвав вещи своими именами, увидим: ка­рательные экспедиции чужаков­-варягов, дружины которых обща­лись, наверное, с местным населе­нием через толмачей. Жестокие, сопровождавшиеся порками, убийствами, публицными казнями экспедиции, где сила утверждала право на власть самым грубым, са­мым мерзейшим образом. А потом та же ситуация с золотоордынным владычеством, а после – возрожде­ние Московии, перенявшей в сво­их отношениях с народонаселени­ем все «лучшие» образцы предыду­щей оккупационной политики ва­рягов и золотоордынцев. Периоды умягчения оккупационной психо­логии российских властей, подчас довольно затяжные, с неизбежно­стью заканчивались всякий раз волной агрессии, мстительности, жестокости – повышением коли­чества державности.

Это нарастание количества дер­жавности по сравнению с годами перестройки последние три года происходило настолько медленно, что слишком долго было неочевид­ным. Вполне и недвусмысленно очевидным оно стало с развязыва­нием войны в Чечне.

И впервые за все это последнее время дикообразное мурло державности осветилось гуманистиче­ским светом нормальной государственности во время буденновской трагедии.

Случайность ли это? Или все-та­ки некая, как говорится, историче­ская закономерность, когда тен­денция, сколько ни заталкивай ее в дальний пыльный угол, сколько ни хорони и прикатывай катком, все равно высунется наружу, про­бьется на свет, как трава в трещи­ну на асфальте?

Нет у меня ответа, и не думаю, что он есть у кого бы то ни было – если быть к себе беспощадно (а впрочем, нормально) честным. От­вет же, подсовываемый надеждой, годится разве что для заклинаний. И не более того.

В одном убежден я точно и навер­няка: державность и права челове­ка несовместимы. Права юридиче­ские, права экономические, права изначальные, данные нам Сотво­рителем: на жизнь, на кров, на прo­должение рода. Державность как форма осуществления власти (как идеология, как законы) сама рав­няет себя с Сотворителем, замеща­ет собой его место, а потому и отни­мает у человека и его естествен­ные, и прочие права, превращая его из гражданина в подданного. У подданного же, как уже говори­лось, остается, по сути, одно право: кряхтеть под тяжкой массой державы, держа ее, а когда ей пона­добится – быть ею раздавленным.

И если говорить о рынке, восста­новлением которого в нашей экономической жизни будто бы разре­шатся все наши российские проб­лемы, то громко, криком должно го­ворить о том, что рынок – не пана­цея, рынок – способ употребления лекарства, а не лекарство. И не случайно же тот рынок, что уже удалось создать нашим отцам-осно­вателям в России, у 99% ее народонаселения не вызывает ничего, кроме аллергической реакции отторжения.

Лекарство – укоренение в рос­сийской жизни иной, недержавной формы государственности. Что без возвращения к идеям времен пе­рестройки произойти не может.

Эти идеи, разумеется, должны быть сформулированы с учетом всех тех изменений, которые про­изошли в последние годы, – иным языком, на ином «градусе» речи. Перестройка – пережитый этап, а не прожитый. Недожитый – может быть, так вернее. Ее идеи, убранные из нашей сегодняшней жизни, тащат нас назад – в комму­нистическое, самодержавное, золо­тоордынское, варяжское время, та­щат все стремительнее день ото дня, и момент, когда мы целиком, с ручками и ножками окажемся там, будет просто-напросто незамечен. А уж когда мы там окажемся, путь в то светлое гуманистическое, гражданское общество, в которое мы рванулись в конце 80-х, будет нам снова надолго заказан. До сле­дующей перестройки. До которой, вероятней всего, никто из ныне живущих поколений не доживет.

«Русская мысль», № 4088, 27 июля – 2 августа 1995 г.

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy

Tags: Курчаткин, Россия, государство, общество
Subscribe

Posts from This Journal “Курчаткин” Tag

promo philologist 15:14, вчера 4
Buy for 100 tokens
Беседа литературного критика и книжного блогера Николая Подосокорского с главным редактором издательства "Ладомир" Юрием Михайловым. О выпуске легендарной серии "Литературные памятники" и ее подарочном варианте, культуре чтения, ближайших планах издательства, академическом…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment