Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Categories:

Михаил Лотман. Интеллигенция и свобода (к анализу интеллигентского дискурса). Часть 3

Михаил Юрьевич Лотман (род. 1952) — эстонский литературовед и политический деятель, сын литературоведов Юрия Лотмана и Зары Минц. С 30 июня 2011 года по 29 октября 2013 года занимал пост председателя городского собрания Тарту. Область исследований Михаила Лотмана охватывает общую семиотику, культурную семиотику, теорию текста и историю русской литературы. В 1988—1994 г. был членом правления Русского культурного общества в Эстонии. Является профессором семиотики и литературоведения Таллинского университета, членом исследовательской группы по семиотике Тартуского университета. Ниже размещен фрагмент из его работы "Интеллигенция и свобода (к анализу интеллигентского дискурса)". Цитируется по изданию: Русская интеллигенция и западный интеллектуализм: история и типология. Материалы международной конференции. Неаполь, май 1997 Сост. Б.А.Успенский. Россия / Russia. Новая серия под ред. Н.Г. Охотина. Выпуск 2 (10). - М.; Венеция: О.Г.И., 1999.



Интеллигенция и свобода (к анализу интеллигентского дискурса)

Особое же раздражение вызывала не столько интеллигентская критика существующих общественных установлений, сколько перенос этой критики в прошлое, посягательство на русскую историю, на саму ее, как тогда принято было выражаться, субстанцию. Особая роль здесь принадлежит Чаадаеву, чье значение для русской мысли вообще беспрецедентно: не будучи сам ни славянофилом, ни западником, ни интеллигентом, он заложил основы соответствующих дискурсов:

Окиньте взглядом все прожитые нами века, все занимаемое нами пространство, — вы не найдете ни одного привлекательного воспоминания, ни одного почтенного памятника... (Чаадаев 1989:42).

Исторический опыт для нас не существует; поколения и века протекли без пользы для нас. <...> Одинокие в мире, мы ничего не дали миру, ничему не научили его; мы не внесли ни одной идеи в массу идей человеческих, ничем не содействовали прогрессу человеческого разума, и все, что нам досталось от этого прогресса, мы исказили. <...> Ни одна полезная мысль не родилась на бесплодной почве нашей родины ; ни одна великая истина не вышла из нашей среды ... (Чаадаев 1989: 47; курсив мой. — М. Л.).

Чаадаев отлучил Россию от истории и, тем самым, от истины и в этом противостоянии решительно взял сторону истины:

Не через родину, а через истину ведет путь на небо (Чаадаев 1989: 148).

Само же это противопоставление было, как кажется, впервые, правда еще в аллегорической форме, сформулировано Радищевым, которого тоже следует рассматривать в качестве одного из зачинателей интеллигентского дискурса. Радищев сыграл также значительную роль в становлении интеллигента как специфического психологического типа (к которому сам он, как и Чаадаев, раз и не принадлежал).

Одновременно происходил процесс становления антиинтеллигентского дискурса (интеллигенции в собственном смысле слова еще не было, а дискурсивное пространство для нее активно подготавливалось: не только интеллигентский, но и антиинтеллигентский дискурс старше самой интеллигенции). Незавершенное стихотворение Пушкина «Ты просвещением свой разум осветил...», написанное под влиянием критики подавления польского восстания, звучит как прямой ответ Чаадаеву:

Ты просвещением свой разум осветил,
Ты [---] правды лик увидел,
И нежно чуждые народы возлюбил,
И мудро свой возненавидел.

Ненависть к своему народу, усугубляемая любовью к народам чужим, выступает прямым следствием просвещения и правды. Национальные поражения вызывают радость («Ты руки потирал от наших неудач, / С лукавым смехом слушал вести»), победы же приводят в отчаяние («Поникнул ты главой и горько возрыдал, / Как жид о Иерусалиме»). Короткий текст вместил почти весь будущий антиинтеллигентский концептуальный комплекс: просвещение — антипатриотизм — прожидовленность (потирание рук и лукавый смех подготавливают пуант заключительного стиха); за последующие полтора века к этому мало что было прибавлено.

Отмеченное отщепенчество русской интеллигенции проявлялось в оторванности не только от своей социальной среды, или даже народа вообще, но и в отрыве от почвы. Ср. афористическую формулировку Г. Федотова:

Русская интеллигенция есть группа, движение и традиция, объединяемая идейностью своих задач и беспочвенностью своих идей (Федотов 1991: 71-72).

Обвинения интеллигенции в беспочвенности становятся общим местом, сближающим ее в очередной раз с евреями. Ср., с одной стороны, кампанию против безродных космополитов, а с другой стороны, «Апофеоз беспочвенности» Л. Шестова — своего рода манифест русского интеллигента-еврея. То, что со стороны представлялось в образах антипатриотизма, космополитизма и открытой И. Р. Шафаревичем русофобии, самими интеллигентами кодифицировалось в терминах истины и справедливости. Интеллигент — пророк и мученик истины, его беспочвенность — это беспочвенность апостолов, бросивших дом и родных во имя истины, во имя того Царства, которое «не от мира сего».
141

Важно отметить и то обстоятельство, что авторы славянофильско-почвеннической направленности при всей их враждебности интеллигенции не только приняли интеллигентское противопоставление истины и родины, но и на свой лад развили его. Общие контуры их конструкции таковы. Истина лежит в сфере ratio , которая, в свою очередь, требует рационального жизненного устройства, т. е. социальной справедливости, гражданских свобод и т. п., а в конечном счете — коммунизма; приводит же либо к Великому инквизитору, либо к революции. Противостоит всему этому Россия, она — вне истины, зато с Христом. Ключевая роль в разработке этого дискурса принадлежит не идеологам славянофильства, а литераторам-публицистам.

В первую очередь — Тютчеву с его умом и аршином иноплеменными и Христом, благословляющим родную землю (не Христа — Тютчева; которую сам поэт предпочитал посещать по возможности редко); ср. также демонстративную алогичность противопоставления, которым открывается по-французски написанный памфлет «Россия и революция»: «В мире есть две силы — Россия и революция».

Еще значительнее вклад Достоевского. Россия и Христос настолько неразрывно для него связаны, что отказ от одного из них автоматически влечет за собой и отказ от второго. Так, в замечательном письме А. Н. Майкову от 16 августа 1867 г . из Женевы Достоевский пишет о Тургеневе:

Эти люди тщеславятся, между прочим, тем, что они атеисты !. <...> А что же они-то, Тургеневы, Герцены, Утины, Чернышевские, нам (вместо Христа. — М. Л.} представили? Вместо высочайшей красоты божией, на которую они плюют, все они до того пакостно самолюбивы, до того бесстыдно раздражительны, легкомысленно горды, что просто непонятно: на что они надеются и кто за ними пойдет? Ругал он Россию и русских безобразно, ужасно. <...> Все эти либералишки и прогрессисты <...> ругать Россию находят первым своим удовольствием и удовлетворением. <...> Ругают Россию и откровенно желают ей провалиться (преимущественно провалиться!). <...> Все, что есть в России чуть-чуть самобытного, им ненавистно (Достоевский 28-2: 210; курсив автора. — М.Л.).

Впрочем, Христос у Достоевского тоже особый: это специфический «русский Христос» (ср., например, в «Идиоте», «Бесах» и др. местах); самое же примечательное, что Христос этот, как и Россия, — вне истины. Ср. в письме к Н. Д. Фонвизиной, написанном еще из Омска, в январе-феврале 1854 г .;

Если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось бы остаться со Христом, нежели с истиной (Достоевский 28-1: 176).

Мотив этот повторится в «Бесах», когда Шатов напоминает Ставрогину его же слова; связь мотивов народа-богоносца, русского Бога и Христа, находящегося вне истины, проступают в этом эпизоде особенно отчетливо (Достоевский 10: 198).

8. Правда и истина . Рассуждения на эту тему — излюбленное занятие как апологетов интеллигенции, так и ее противников. Впервые на ней заострил внимание Н. К. Михайловский, в связи с критикой Бокля и особенно его последователей («боклят»). Для Михайловского основным качеством интеллигенции является ее правдолюбие, но правда эта особая, синтетическая, в которой неразрывно связываются правда-справедливость с правдой-истиной м. В предложенном в «Образованщине» проекте А. И. Солженицын под видом критики интеллигенции возрождает все ту же парадигму: его интеллигенция будущего, временно называемая жертвенной элитой, в перспективе — праведники, соединяющие в себе правду с праведностью.

Писавшими на эту тему после Михайловского авторами эти составляющие как правило разъединялись, и одна из них предпочиталась другой. Так, Бердяев в «Вехах» пытается доказать, что правдолюбие интеллигенции уводит ее от поисков истины (в частности, философской), более того, приводит к интеллектуальной неразборчивости и даже фанатизму. Другие критики интеллигенции (преимущественно почвеннического склада), напротив, доказывают, что интеллигенция находится в плену у истин (при этом это слово употребляется преимущественно во множественном числе; ср. еще у Пушкина: «тьмы низких истин») и не может возвыситься до правды (всегда в единственном числе). В последнем варианте часто оказывалось, что коллизия правды и истины есть парафраза рассмотренного выше сюжета об истине и родине: противостоящая истине правда кодифицируется в очень близких к родине образах. Интересный, но никак не неожиданный поворот темы дает уже в перестроечные времена В. В. Кожинов, по простоте душевной полагающий, что противопоставление правды и истины принадлежит Пришвину. Для Пришвина — в бердяевском духе — правда есть предмет веры, в то время как истина — предмет целеустремленных интеллектуальных усилий; для Кожинова правда поверхностна и обманчива, до истины же нужно дознаться. Так, простаки и злонамеренные люди говорят о вине и ответственности Сталина, истина же заключается в том. что Сталин был лишь подставной фигурой, из-за спины которого орудовали темные силы: Каганович, Яковлев (Эпштейн) и др.

9. «Русская идея». Как уже неоднократно нами подчеркивалось, одновременно с интеллигентским дискурсом начал разрабатываться и дискурс, ему противостоящий; за неимением лучшего, мы называли антиинтеллигентским. Он складывался из различных составляющих, и однозначно отождествлять его, например, со славянофильством было бы непозволительным упрощением (как непозволительным упрощением было бы сведение интеллигентского дискурса к западничеству). Позднее весь выработанный в рамках этого дискурса концептуальный комплекс стал называться «Русской Идеей». Название это нельзя считать вполне удавшимся, поскольку дело идет не столько о некоей сформулированной идее, сколько о способе концептуализации, т. е. именно о дискурсе.

Важно подчеркнуть, что хотя оба дискурса формируются практически одновременно и хронологически предшествуют так сказать выходу интеллигенции на авансцену российской общественности, исходным из них следует считать именно интеллигентский. Подобно тому как интеллигентский дискурс развивался в постоянной критике власти (одно из самоназваний интеллигента — критическая личность) 31 , так «Русская идея» — есть, в первую очередь, критика интеллигенции, т. е. критика критики. Более того, за исключением старших славянофилов большинство идеологов «Русской Идеи» были выходцами из той же среды, что и интеллигенты, а многие из них прошли в своем развитии интеллигентский этап, т. е. стали отщепенцами от отщепенцев. При характеристике таких фигур как Достоевский или Розанов последнее обстоятельство нужно иметь постоянно в виду: закон отрицания отрицания в дискурсивной сфере не действует; страстная тоска по соборности, общинности и т. п. есть тоска отщепенца, которому нет пути назад.

«Русская Идея» существует в двух основных версиях. Первая — преобладающая — начала активно разрабатываться двумя между собой никак не связанными группами: патриотически настроенными литераторами, преимущественно разночинского происхождения, и старшим поколением славянофилов. Как идеи, так и психологический склад представителей этих группировок принципиально различался: у Полевого, Кукольника, Булгарина и др. национальная идея есть, в первую очередь, идея государственная, для славянофилов же, напротив, народ и государство, вполне в интеллигентском духе, противопоставлены друг другу. И в дальнейшем такая двуполюсность (народность vs . державность) будет характерна для этой версии «Русской Идеи». Основными параметрами здесь выступают: географический, национальный и государст венный — и все это окрашивается в тона мессианского мистицизма. Большинство тезисов рождены полемикой с интеллигентским дискурсом, даже «русский Христос» есть, помимо прочего, запоздалая реплика на «русского Бога» Вяземского, который, в свою очередь, был репликой в полемике с патриотами (впрочем, у Достоевского словосочетание «русский Бог» употребляется именно в положительном смысле).

Другая версия «Русской Идеи» была выдвинута В. С. Соловьевым и развита Мережковским, Бердяевым и др. мыслителями и публицистами «серебряного века». Соловьев, признавая жизненную важность описанного комплекса, по сути дела, лишь изменил точку зрения: важен «не замысел России о Боге, но замысел Бога о России». Это был очень сильный ход, выбивающий из-под ног национализма всю метафизическую почву, оставляющий ему лишь область «зоологии». Как показал Соловьев, все славянофильские разработки «Русской Идеи» суть разновидность человекобожия, т. е. Соловьев обвинил славянофилов именно в том, в чем последние обвиняли и интеллигенцию, и католичество, и Запад вообще.
Интеллигенция и сторонники «Русской Идеи» существуют в общем дискурсивном пространстве, это так сказать различные ответы на одни и те же вопросы. Не приходится удивляться поэтому постоянному взаимопроникновению интеллигентского и антиинтеллигентского дискурсов, постоянной переадресацин терминов и связанных с ними обвинений. При этом определенным образом трансформировалась как семантика этих терминов, так и их референция, область отнесения.

Так, хлесткое обвинение в «народопоклонстве», брошенное «Вехами» в адрес интеллигенции и народников, есть переадресация критики, направленной в свое время против «Русской Идеи» с ее «народом-богоносцем» и т. п., и, следовательно, не могло косвенным образом не задевать и носителей антиинтеллигентского дискурса. При этом, содержание слова «народ» несколько сдвигается: для интеллигенции это, в первую очередь, как будто социальная категория, для «Русской Идеи» — национальная; однако в действительности и для тех, и для других категория эта по преимуществу нравственная и оценочная.

Повышенная аксиологичность — есть очередное общее свойство интеллигентского и антиинтеллигентского дискурса.
Аналогичные сдвиги значения обнаруживаются в целом ряде терминов, так или иначе с народом связанных: «святая земля», «избранный народ» и т. п. При этом происходит любопытная переадресация обвинений: если с точки зрения логики антиинтеллигентского дискурса интеллигенция безбожна и противостоят ей православные христиане, то с точки зрения самого интеллигентского дискурса адепты «Русской Идеи» — это язычники, «землепоклонники», преследующие христиан. Еще выразительнее переадресация кличек и прозвищ. «Хамы» — технический термин, заимствованный интеллигенцией из дискурса русской аристократии, когда она стала ощущать себя «аристократией духа».

Тем не менее, целый ряд ключевых для истории русской культуры фигур не укладывается в эту схему. Имя Чаадаева уже в этой связи было названо, еще важнее Пушкин — певец Империи и свободы, согласно афористической формулировке Г. Федотова. Чаадаев и Пушкин воплотили идеи и образы, которые впоследствии будут в равной мере актуальны и для интеллигентского дискурса, и для «Русской Идеи». После же того как соответствующие дискурсы сформировались, лишь Владимир Соловьев и в определенной мере Георгий Федотов могли с успехом направлять свои усилия в сторону дискурсивного синтеза.

Следует особо подчеркнуть, что дискурсивный синтез совсем не обязательно связан с идеологическим. Так, в годы Гражданской войны Волошин и Короленко занимали весьма близкие идеологические позиции «над схваткой», однако Волошин при этом явно тяготел к «Русской Идее», а Короленко к интеллигентским идеалам.

10. Литературность и мифологизм. Одной из наиболее характерных особенностей интеллигентского дискурса является его выраженная ориентация на художественную литературу. Ориентация эта — двоякая, она в равной мере касается как интеллигентского текста, так и его метатекста. Во-первых, интеллигенту свойственно «делать жизнь» с того или иного литературного персонажа, равно как и интерпретировать жизненную ситуацию сквозь призму литературы, т. е. жизнь по отношению к литературе вторична. Во-вторых, когда заходит речь о типичных интеллигентах, то в качестве примеров таковых фигурируют не столько реальные люди, сколько литературные персонажи, последние выступают в функции своего рода «эталонных» интеллигентов.

Так, в изданной в 1910-1911-х гг. трехтомной «Истории русской интеллигенции» Д. Н. Овсянико-Куликовского мы не встретим имен ни Мещерского, ни Каткова, ни Победоносцева, ни Розанова, ни др. интеллектуалов-«реакционеров», но зато значительное место занимают Лаврецкие и Обломовы; более того, такая ориентация исследования имеет для автора принципиальное методологическое значение:
Предлагаемая книга представляет собою ряд этюдов по психологии русской интеллигенции XIX века, преимущественно по данным художественной литературы. На первый план выдвигаются тут так называемые «общественно-психологические» типы, каковы Чацкий, Онегин, Печорин, Рудин и др. {Овсянико-Куликовский 1910).
Производится двойная подмена: вместо реальных людей и исторических типов рассматриваются литературные герои, результаты же этого анализа выдаются за исследования самой «жизни»: Онегин с Печориным оказываются не литературными персонажами, а общественно-психологическими типами. Так, и для В. Кормера интеллигент — это, с одной стороны, Смердяков, а с другой — доктор Живаго (последнего он также решительно осуждает, более того: доходит до утверждения, что весь роман посвящен обличению интеллигента Живаго).

Противника интеллигенции выдает все тот же интеллигентский дискурс: в духе Чернышевского, Добролюбова или даже Писарева Кормер судит и осуждает литературных персонажей как живых людей. Это же характерно и для других антиинтеллигентских авторов, многие из которых были профессиональными литературоведами. Так, М. О. Гершензон в своей «Мудрости Пушкина» выдвигает принцип искренности, согласно которому все написанное писателем имеет жизненные (в первую очередь — биографические) источники, этика подменяет эстетику, фактография — поэтику; Г. С. Морсон трактует героев Достоевского и Толстого: не как литературных персонажей, а как живых людей и т. п.

Итак, интеллигент — это, в первую очередь, литературный тип (вроде пресловутого лишнего человека — не случайно, что эти типажи интерферируют), литературна его сущность, литературно происхождение. Откуда, к примеру, взялось само слово «интеллигент»? Вообще говоря, неизвестно, но говорится об этом обыкновенно в том духе, что у Святополка-Мирского где-то сказано, что у Боборыкина в каком-то романе какой-то персонаж произносит это слово — интеллигенция происходит из слов, сказанных по поводу слов, сказанных по поводу слов еtс. Это уже не просто литературность, а мифология: миф о происхождении ниоткуда, рождении из ничего. Истоки интеллигенции неизвестны, генеалогия ее фиктивна и фантастична.

Мифологичность пронизывает все мироощущение интеллигенции с ее утопическим эсхатологизмом, профетизмом, постоянными мифическими страхами и специфическими интеллигентскими суевериями. Весь интеллигентский дискурс в основе своей глубоко мифологичен и все рассмотренные выше его параметры суть своего рода мифологемы.
Мифологнчна и интеллигентская авторефлексия, правда мифология здесь иная. Интеллигентский дискурс принципиально прогрессивен (в этимологическом смысле этого слова), он направлен вперед, из ничего — во все, из прошлого — в будущее, кодируемое в терминах утопии и эсхатологии. Метаинтеллнгентский дискурс, напротив, регрессивен, в основе его лежит мифологический комплекс золотого века. Интеллигенция, царственная по своему происхождению (она — детище Петра I), имела блистательное прошлое, которого современная интеллигенция не достойна, как и самого своего имени.

Если с точки зрения исходного интеллигентского мифа интеллигенция — новые люди, малый остаток — переживет гибель (старого) мира и узрит новое небо и новую землю, то рефлектирующая интеллигенция разрабатывает противоположный миф: интеллигенция умерла, а жизнь продолжается. Впрочем, тут же, как правило, добавлялось: интеллигенция мертва, но она возродится. Профетизм интеллигентского дискурса проецируется и в область рефлексии. Весь этот комплекс встречаем уже у Герцена в связи с подавлением очередного польского восстания:

Мы думали, что наша литература так благородна, что наши профессора как апостолы , мы ошиблись в них, и как это больно; нас это возмущает, как всякое зрелище нравственного падения. <...> Может быть, нам придется вовсе сложить руки, умереть в своем а ра rte прежде, чем этот чад образованной России пройдет... Но зерна, лежащего в земле, эта буря не вырвет и не затронет <...> Восходящей силе все помогает — преступления и добродетели; она одна может пройти по крови, не замаравшись, и сказать свирепым бойцам: «Я вас не знаю, — вы мне работали, но ведь выработали не для меня» (Герцен 1959: 129-130; курсив автора.-М. Л.).

И в дальнейшем кто только и по какому только поводу интеллигенцию не хоронил: Достоевский предсказывал ее скорый конец в связи с реформой 1861 г ., «Вехи» в связи с революцией 1905 г ., «Из глубины», послереволюционное продолжение «Вех», — в связи с революцией 1917 г .; эмигрантская публицистика 20-30-х гг. — в связи с тем, что продалась большевикам; советская публицистика того же периода — в связи с тем, что продалась еще кому-то и т. д. вплоть до наших дней. Последнюю вариацию на эту тему я услышал от А. Д. Синявского в его Гарримановских лекциях весной 1996 г . в Нью-Йорке: интеллигенция мертва, т. к. продалась Ельцину, остатки ее были расстреляны у Белого дома.

И почти всегда эти филиппики и анафемы над пустующим кенотафом русской интеллигенции завершались чуть ли не заклинаниями: преобразись и воскресни. Так, в 1959 г патриарх «серебряного века» Федор Степун писал:
Есть ли у похороненной Лениным русской интеллигенции старого стиля еще шанс на воскресение? <...> Да, старая интеллигенция должна воскреснуть, но воскреснуть в новом облике. Не только России, но и всем европейским странам нужна элита людей, бескорыстно пекущаяся о страданиях униженных и оскорбленных, <...> строящая свою жизнь на исповедании правды, готовая на лишения и жертвы. Вот черты старой интеллигенции, которые должны вернуться в русскую жизнь (Степун 1993:302).
И т. д. Однако же — жив Курилка. Причины живучести русской интеллигенции связаны не с ее идеологией или общественным статусом, и уж тем более не с какими-то конкретными событиями русской истории или потребностью в ней униженных и оскорбленных — они лежат в дискурсивной сфере.

Интеллигентский дискурс есть своего рода метаязык русской культуры, порожденный ею, гомоморфный ей и семантически от нее зависимый. В самом деле, значительная часть сказанного выше об интеллигентском дискурсе могло бы быть сказано (и говорилось реально) о самой русской культуре. Вся интеллигентская проблематика, вся полемика между интеллигенцией и адептами «Русской Идеи» есть вариант извечной в русской культуре тяжбы «новизны» со «стариной», причем «старина» как правило моложе «новизны» и формируется в противовес последней (Лотман, Успенский 1977). Внутренняя антитетичность русской культуры, ее эсхатологическая ориентированность и т. п. в интеллигентском дискурсе находят лишь свое крайнее выражение. Интеллигентский дискурс есть функция русской культуры, а сама интеллигенция - голос этого дискурса, и она будет существовать до тех пор, пока такая потребность в самовыражении в русской культуре будет сохраняться, и отличаться от интеллектуальной элиты других народов в той же мере, в какой их культуры отличаются от русской.

См. также:
- Михаил Лотман. Интеллигенция и свобода (к анализу интеллигентского дискурса). Часть 1
- Михаил Лотман. Интеллигенция и свобода (к анализу интеллигентского дискурса). Часть 2

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy

Tags: Лотман, интеллигенция
Subscribe

Posts from This Journal “Лотман” Tag

promo philologist 10:44, Четверг 3
Buy for 100 tokens
Национальная электронная библиотека (НЭБ), оператором которой является Российская государственная библиотека (РГБ), открыла бесплатный доступ к 450 тыс. диссертаций. Диссертации доступны в помещениях библиотек - участников НЭБ, число которых составляет более 15 тыс. по стране. Доступ организован…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 8 comments