Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Category:

Анджей Вайда о работе над спектаклем "Бесы" 1971 года

Анджей Вайда (1926-2016) — выдающийся польский режиссёр театра и кино. В 1970-х годах он обратился к творчеству Ф.М. Достоевского, создав ряд спектаклей по произведениям русского писателя, а позднее и ряд кинофильмов. Ниже размещен фрагмент из книги: "Достоевский. Театр совести" (2001), в котором Вайда рассказывает о своей работе над спектаклем "Бесы", впервые поставленном в Старом театре Кракова в 1971 году.


Andrzej Wajda during a rehearsal of "The Possessed" by Fyodor Dostoyevsky, 1971, Teatr Stary in Krakow, photo: Wojciech Plewiński / Forum

Как создавались «Бесы»

9 февраля 1971 года, 9 часов утра. Согласно театральному обычаю, первая репетиция «Бесов» должна была начаться с чтения предлагаемого списка исполнителей. Однако прежде чем это произошло, актер, которому была предложена роль самоубийцы Кириллова, встал со своего места и дрожащим от волнения голосом попросил разрешения немедленно сделать заявление. Немногие из присутствовавших тогда в репетиционном зале помнят, каково, собственно, было содержание этого меморандума В самых общих чертах это был протест против моей политической деятельности, которую он называл антипольской. (Насколько я помню, речь шла главным образом о моем фильме «Пейзаж после битвы», который как раз вышел на экраны.) Он прочел заявление и сел, бледный как полотно. Конечно, первыми заговорили наши женщины. Актрисы начали извиняться передо мной, наперебой уверяя, что это не отражает мнения труппы, которая, наоборот, знает мои фильмы и одобряет их не только в художественном, но и в политическом плане.

— Вы будете играть роль Кириллова? — спросил тогда директор, а бедный актер, не раздумывая, ответил: «Да!» — чем поверг всех нас в еще большее изумление. Уже спустя многие годы Конрад Свинарский вспоминал (как бы слегка завидуя мне), что это было самое удачное начало репетиций, о котором он когда-либо слышал. Это правда. Случившееся создало напряжение, которое постепенно возрастало вплоть до самой премьеры. Основной трудностью, с которой столкнулись актеры, было отсутствие окончательного текста. Правда, начал я с инсценировки Камю, однако, постоянно заглядывая в роман Достоевского, я обнаруживал там всё новые диалоги и сведения, которые мне непременно хотелось увидеть на сцене. Моя «кино-секретарша», знакомая с подобными методами работы, каждый вечер переписывала отмеченные мною дополнения, которые с утра я вручал актерам. Создавшийся в результате хаос привел всех в отчаяние настолько, что когда Кристина Захватович (художница по костюмам) спросила Яна Новицкого, почему он не учит роль, тот ответил, что сделает это, когда режиссер научится режиссировать. И все же именно эта моя неуверенность заставила актеров прочесть все «Бесы» от корки до корки, а не только их театральную инсценировку.

Огромная сила этой книги способна испугать каждого. От нас она потребовала правды и искренности, непривычной для актеров. Я поддерживал это шаткое равновесие, объясняя товарищам и себе самому, что мы еще не готовы играть Достоевского на сцене. В конце концов все свелось к затянувшейся на многие недели дискуссии об антракте. Было ясно, что спектакль должен длиться от трех с половиной до четырех часов и требует двух или, в самом крайнем случае, одной паузы. Между тем я противился этому, утверждая, что после антракта утомленные зрители уже не вернутся в зал. Нескончаемость этих дискуссий еще больше лишала актеров уверенности в себе. К счастью, «Бесы» разбиты на множество сцен (за исключением трех массовых), благодаря чему я всякий раз работал только с двумя или тремя актерами. Моей истинной опорой и посредником, с чьей помощью я старался побуждать других актеров к стремительности и экспрессии, стал Войтек Пшоняк. Именно он вместе с Анджеем Козаком самостоятельно подготовил сцену самоубийства Кириллова, в которой я впервые почувствовал прикосновение правды.

Недовольство актеров моими требованиями и методом работы не переросло в разочарование — напротив, из этого хаоса рождалось некое единство, какой-то задыхающийся ритм диалогов и действия, которого я не мог добиться никаким другим путем. В свою очередь этот ритм был уже моим сознательным выбором. С самого начала я искал для театральной постановки «Бесов» общий знаменатель. Я прекрасно понимал, что для этого не годятся ни сценография, ни освещение. Еще задолго до начала репетиций, читая роман, я обратил внимание на один из эпиграфов, которыми Достоевский предварил текст: Христос изгоняет бесов из одержимого, те же входят в стадо свиней, которые с бешеной скоростью бросаются с крутизны в море. «Мы эти свиньи. Я, мой сын и другие», — говорит, умирая, Степан Трофимович. Да, эти бешеные свиньи, в которых вошли злые духи, мучившие одержимого, — не кто иные, как герои «Бесов», чей задыхающийся предсмертный бег я счел главным режиссерским указанием, которое мне хотелось донести до актеров.

Впрочем, я сделал это на первой же репетиции, сразу после выступления бедного «самоубийцы». Не все актеры поняли тогда важность этого следа, но именно такое впечатление произвела на зрителей премьера. От актеров этот ритм безумия передался музыке, написанной Зигмунтом Конечным в последние дни перед премьерой. Композитор тотчас уловил мое желание, стоило лишь мне рассказать ему о втором эпиграфе — стихотворении Пушкина о бесах, преследующих в снежной вьюге заблудившиеся сани. Гул, душераздирающие крики и стальной звук электрогитар заставили волосы на головах исполнителей встать дыбом и придали нужное направление последним репетициям. Почти все действие инсценировки Камю происходит в помещении — прежде всего в доме Варвары Петровны, — из-за чего «Бесы» превращаются по сути дела в салонную пьесу. Планируя сценографию, я с самого начала знал, что для передачи бешеного бега важнее всего пол сцены. Разъезженный, широкий, грязный тракт вставал у меня перед глазами как самый универсальный фон. Грязно-серое небо замыкало пейзаж. Оставалась проблема смены декораций между сценами. Я хотел любой ценой подчеркнуть реализм. Поэтому мне нужна была мебель и реквизиты, благодаря которым зритель смог бы сразу сориентироваться, где разыгрывается данная сцена.

Сцен этих в театральной инсценировке «Бесов» было двадцать четыре. Понятно, что смена, внесение и вынесение мебели, ширм и других предметов должны были стать отдельным вопросом, использование же занавеса разбило бы спектакль, уничтожая ритм безумия, который должен был пронизывать все действие. Итак, необходимо было, чтобы это безумие движения передалось и людям, сменяющим декорации, группе механиков. По счастливой случайности за месяц до начала репетиций я оказался в Японии в связи со Всемирной выставкой в Осаке, к которой был приурочен кинофестиваль. Именно там я познакомился со своим японским гидом, преподавателем польского языка в университете Киото, Джоном Палверсом. Он-то и обратил мое внимание на японский кукольный театр Бурнаку Он же объяснил мне таинственную и полезную роль Куроко, одетых в черное и скрытых под капюшонами служителей этого театра. Куроко лишь помогают главному актеру, но иногда трое или четверо из них управляют одной куклой. Все они хорошо видны зрителю и не скрываются за кулисами или под сценой, как это принято в европейском кукольном театре. Эта возня людей производит большее впечатление, чем плавные движения самой куклы.

Зритель воспринимает режиссерский замысел так, будто бы это не Куроко приводили в движение гейшу или рыцаря, но прекрасные цветные куклы пытались вырваться из лап черных людей и спастись, убегая в зрительный зал. Этот образ глубоко запал в мое воображение и породил идею перенести Куроко с японской сцены в краковскую постановку «Бесов». Вначале задача Черных Фигур сводится к внесению и вынесению мебели и реквизитов. В приглушенном голубом свете они в бешеном темпе вносят и расставляют необходимые реквизиты, после чего в суматохе убегают, прежде чем сцена снова осветится. Однако в дальнейшем, с течением времени, поначалу как бы случайно, они продлевают свои действия и остаются среди актеров, чтобы в последних сценах перехватить инициативу и некоторым образом принудить исполнителей довести спектакль до конца: начиная с приготовления веревки для самоубийства Ставрогина вплоть до момен-та, когда они закрывают рот Рассказчику, завершающему спектакль словами: «Господа! После смерти Ставрогина медики наши совершенно и настойчиво отвергли помешательство...»

Последнее слово застревает у него в горле, подавленное черными Куроко. Перед читающими эти строки Куроко предстают как бесы. Странно! На сцене, для зрителей спектакля все не так однозначно, как, быть может, следует из моего описания. Занятый исключительно инсценировкой текста и актерами, которые в соприкосновении с Достоевским обнажили самые темные стороны своего характера и высвободили худшие инстинкты, я должен был как-то выкрутиться, чтобы не тратить времени на рисование эскизов. Поэтому я привел скульпторов-бутафоров и театрального художника в галерею Национального музея в Сукеннице, показал им известную картину — «Четверку» Хелмонского—и потребовал идентичные декорации. Правда, поначалу я мечтал о том, чтобы сделать на сцене настоящую грязь, но пол в Старом театре слишком плохо виден из-за неправильного, слишком маленького угла наклона зрительного зала (опять-таки на покатой сцене и при столь интенсивном движении актеров настоящая грязь непременно бы стекла). Сменяющийся репертуар, который играли на этой сцене, поставил на идее грязи окончательный крест: грязную дорогу пришлось сделать из пластмассы. Но какова же была моя радость, когда Кристина Захватович, прекрасно чувствуя мой замысел, заляпала грязью края костюмов там, где они соприкасались с полом. Эта идея окончательно объединила актеров со сценографией, создавая весьма убедительный образ.

В период первых размышлений о «Бесах», сразу же после прочтения инсценировки Альбера Камю, я обратил внимание на слова капитана Лебядкина, отвечающего Ставрогину во время визита в дом Марьи Тимофеевны:

«Л е б я д к и н. Я на крылечке постою-с... чтобы как-нибудь невзначай чего не подслушать...
Ставрогин. Возьмите мой зонтик.
Лебядкин. Зонтик, ваш... стоит ли для меня-с?
Ставрогин. Зонтика всякий стоит».

...Так завершается диалог в театральной инсценировке. Между тем из первого прочтения «Бесов» (о котором напомнил мне во время работы над совместным на) я помню, что далее следует ответ капитана:

«Л е б я д к и н. Разом определяете minimum прав человеческих...»

Ведь в этой фразе — вся ирония Достоевского! Я не мог положиться на инсценировку Камю не только, как я уже говорил, из-за ее «салонности». Я должен был проверить также все диалоги, именно в поисках словесных острот, которые для французской публики наверняка были менее доступны, нежели для польской. Шутка создавала удачный противовес черному, как ночь, рассказу о зарождении кружка революционеров.

Приближался день премьеры, атруппа все еще находилась в полной неуверенности относительно результатов своих трудов. Правда, отдельные сцены, особенно те, в которых играли Войтек Пшоняк и Ян Новицкий, подавали большие надежды, но нам никак не удавалось довести дело до прогона всего спектакля. Это случилось, в частности, из-за отсутствия одного из актеров, который странным образом пропал, подражая в жизни поведению книжного капитана Лебядкина. Таким образом все сроки технических и генеральных репетиций были сорваны, и у нас оставался последний шанс: утренняя открытая репетиция перед вечерней премьерой. Зрителями были студенты, главным образом с факультетов театроведения и польской филологии. Увы, в это утро и им не довелось увидеть «Бесов» целиком. Сразу же после исповеди Ставрогина, которую лихо сыграл Ян Новицкий, из зала на сцену вышел Казимеж Фабисяк, игравший архиерея Тихона, и начал первый диалог спектакля: «Ваша исповедь искренна, но...» Было произнесено еще несколько реплик, а затем случилось непредвиденное: актер схватился за стул, с которого только что встал Ставрогин, и, судорожно цепляясь за спинку, стал медленно и необыкновенно неестественно — или нетеатрально! — сползать на пол. Публика наблюдала за этим с интересом. Актеры, собравшиеся за кулисами, смотрели безразлично: они были уверены, что это неожиданное изменение — какая-то импровизация, согласованная со мной перед репетицией. А я уже бежал на помощь. По неестественности движений актера я тут же понял, что на сцене произошло нечто действительно ужасное. Помощь подоспела через несколько минут, и начались многочасовые попытки спасения, завершившиеся трагической смертью замечательного артиста нашего театра.

Весь технический и актерский состав собрался в уборной, ожидая решения относительно вечерней премьеры. Среди актеров, занятых в «Бесах», был сын покойного, Александр Фабисяк, игравший роль Шатова. Этот факт решительным образом свидетельствовал в пользу того, чтобы вечером не играть. Однако директор Гавлик хорошо почувствовал настроение всей труппы: доведенная репетициями до крайнего изнеможения, она должна была непременно предстать перед зрителями именно в этот трагический день. Когда дискуссии о правильности такого решения еще продолжались, из угла послышался голос капитана Лебядкина, попросившего, чтобы все присутствующие почтили память умершего товарища минутой молчания. Потрясенный, я смотрел на это, думая, что именно таким образом Достоевский в своем романе доверил бы честь покойного пьяному капитану. В эти дни жизнь и сцена опасно приблизились друг к другу.

А вечером состоялась премьера, и когда раздались первые аплодисменты, актеры прервали игру и в изумлении смотрели на зрителей. Они совершенно не ожидали такой реакции. Так они и стояли—беспомощно, как будто впервые оказались на сцене. Это было восхитительно. В антракте возбужденный увиденным Конрад Свинарский спросил: «Как ты добился того, что во время игры у них в глазах стоял такой страх?» «Просто, ответил я,—все три месяца репетиций я втолковывал им, что они не имеют права играть Достоевского на сцене!»

«Бесы» продержались в репертуаре Старого Театра пятнадцать лет.

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy

Tags: Бесы, Вайда, Достоевский, Камю, Польша, театр
Subscribe

Posts from This Journal “Вайда” Tag

Buy for 100 tokens
Московская Хельсинкская Группа совместно с издательством ОГИ переиздают три важных книги о становлении диссидентского и правозащитного движения в СССР. В наследство нашему и будущим поколениями Людмила Михайловна Алексеева оставила уникальные публицистические и автобиографические труды:…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments