Николай Подосокорский (philologist) wrote,
Николай Подосокорский
philologist

Сэмюэл Кольридж. "Определение вкуса" (1808)

Сэмюэл Тэйлор Кольридж (англ. Samuel Taylor Coleridge; 21 октября 1772, Оттери-Сент-Мэри, Девон — 25 июля 1834, Хайгейт) — английский поэт-романтик, критик и философ, выдающийся представитель «озёрной школы». Отец поэтессы Сары Кольридж (1802—1852) и литератора Хартли Кольриджа (1796—1849). Теме вкуса была посвящена одна из лекций Кольриджа 1808 г. В ней он впервые формулирует свои мысли о том, что такое вкус, дает четкое разграничение вкуса в буквальном и переносном смысле. Здесь же впервые появляются рассуждения о том, что вкус — это посредник между объективными явлениями и чувствами. В этой лекции также сделана попытка разграничить приятное и прекрасное. Текст лекции приводится по изданию: Кольридж С.-T. Избранные труды / Составление В.М. Герман. Вступ, статья Н.Я. Дьяконовой, Г.В. Яковлевой; Коммент. Г.В. Яковлевой. — М.: Искусство, 1987.



ОПРЕДЕЛЕНИЕ ВКУСА

Орнамент. Его красота — в лаконичности форм и силе частей, служащих опорой друг другу. Однако архитектор прячет от наших глаз фундамент сооружения. Музыкант тоже настраивает свой инструмент до начала концерта; я же должен выстроить основание своих рассуждений прямо перед вами, чтобы представить их на ваше суждение. Я должен настроить свой инструмент в вашем присутствии, и, поскольку в этом есть прямая необходимость, я не опасаюсь вашего порицания, и если вопреки моим собственным усилиям мне придется превысить эту необходимость, я буду искать защиту от вашего сурового приговора в ссылке на трудность предмета и в вашем желании получить удовольствие от того, кто рад вам его доставить и чье единственное желание — быть вам полезным.

Тема, о которой пойдет речь,— вкус и вопрос о том, основывается ли он на каких-либо определенных принципах. Полагаю, что те же самые аргументы, которые доказывают, что такие принципы есть, помогут определить и их содержание. Но прежде разберем, что есть вкус в метафорическом понимании этого слова. Слово, определяющее это понятие,— случай. Греки, оставившие нам чистейшие образцы вкуса и, по справедливому всеобщему мнению, действительно обладавшие величайшей способностью чувствовать прекрасное, не воспринимали понятие «вкус» в метафорическом значении. И все же эта метафора может оказаться средством, ведущим к разрешению вопроса, если только мы будем рассматривать значение этого слова в качестве пояснения, а не объяснения его абсолютного смысла,— ведь история этого слова скорее расчищала дорогу на пути его развития в сторону метафоричности, чем представляла собой само развитие.

Приступая к объяснению со всей осторожностью, естественно было бы прежде всего выявить причину, по которой одна сторона его значения развивалась в ущерб другой, и, уяснив эту причину, определить некоторые отличительные черты его нынешнего метафорического смысла. Почему его называют вкусом, а, скажем, не зрением, не слухом, не обонянием, осязанием или способностью чувствовать? Вопросы эти вполне закономерны, ибо, строго говоря, мы соотносим все прекрасное, а оно и есть объект вкуса, с предметами, попадающими в поле зрения или слуха. Мы говорим — прекрасная картина, прекрасная симфония, но весьма редко, да и то лишь для красного словца, называем прекрасным вкус или запах. На первый взгляд кажется странным, что чисто физическое ощущение, направленное на предметы, не имеющие ни малейшего отношения к красоте, у столь многих народов трансформировалось в термин, выражающий способность восприятия прекрасного. Но достаточно минутного размышления об этом различии между нашими чувствами, которые древние мыслители называли совершенными и несовершенными, и туман рассеется, если не исчезнет вовсе.



Впоследствии они были разделены, а потом и определены, по-моему, более подходящими терминами — органические и полуорганические. В самом строгом понятии тот или иной орган чувств есть своего рода инструмент, средство познания цели, не сливающийся с этой целью. Возьмем телескоп — он представляет собой орган глаза, глаз же — орган мозга, а то, что мы называем органом,— не что иное, как инструмент музыканта. Вот именно в этом понимании зрение и слух были отнесены к разряду сравнительно совершенных органов чувств, без того, чтобы обязательно привлекать наше внимание к себе или к нам самим. Пусть же какой-нибудь Сэлмон играет на скрипке, а мы в это время думаем о музыке, а не о скрипке, со струн которой льется мелодия; мы осознаем, что этот сладчайший поток звуков не обязательно обращен к нам, это мы сами погружаемся в него, и настолько глубоко, что иной раз говорим: «Я совершенно растворился в музыке, я был где-то за тридевять земель отсюда». То, что время от времени дает нам Сэлмон, природа дарит нам ежеминутно — предметы полностью завладевают нашим вниманием благодаря зрению и слуху.

Но человек не думает о глазах и зрении, когда видит предметы, об ушах и слухе, когда слышит звуки, до тех пор, пока что-то необычное не привлечет его внимания. Мы просто чувствуем предметы вокруг нас без непосредственного прикосновения к ним и не ведаем, каким образом мы их чувствуем. В отношении других наших чувств можно сказать, что они сопряжены с необходимостью ощутить предмет, и только тогда, когда он воздействует на то или иное наше чувство, мы сознаем, что это за предмет и каковы его свойства. И глаз и ухо кажутся бездеятельными (я говорю—кажутся, так как речь идет о чисто внешних свойствах зрения и слуха, а не об их природе в целом), так в действительности Земля вращается вокруг Солнца. И все же кажущееся нам вращение солнца вокруг земли есть факт реальной действительности и в нем нет никакой иллюзии, ибо кажущееся возникает из реального и так же постоянно, как и сама реальность. Глаз и ухо кажутся совершенно пассивными и не дают нам сознания того, что они реагируют на внешний мир; другие же чувства воспринимаются лишь как частично пассивные, они всегда связывают чувство нашей собственной жизни с ощущением внешнего предмета.

В метафорическом смысле вкус в противоположность зрению и слуху учит нас рассчитывать не просто на отчетливое представление о вещи как таковой (с этим лучше справляется зрение), а на сиюминутную связь предмета с нашим собственным бытием. Но это же можно сказать и об осязании. Верно! И все же, если при непосредственном взаимодействии с предметом мы вдобавок испытываем еще и удовольствие или, наоборот, неудовольствие, если при этом появляется определенно выраженный импульс удовлетворения или неприятия, вызванный радостью или огорчением,— вот тогда-то это дополнительное, разумом осознанное чувство можно назвать вкусом; этим оно отличается от осязания; простое же чувство пассивно, оно не обязательно сопровождается соприкосновением с предметом и потому не имеет органа и не причисляется к физическим чувствам. Обоняние, по всей видимости, можно было бы с тем же основанием считать метафорой, так же как и вкус, однако вкус оказался предпочтительнее из-за его большей важности, значения и частоты ощущений, хотя, полагаю, более детальный анализ природы чувства обоняния, будь этот предмет столь же важен для нашей нынешней беседы, позволил бы выявить и другие причины.



Исследование специфических особенностей вкуса позволяет с уверенностью сделать вывод о том, что метафорическое его значение в применении к изящным искусствам включает интеллектуальное восприятие того или иного предмета, смешанное в какой-то степени с удовольствием или неудовольствием, вызываемым предметом или vice versa; можно сказать и так: чувство удовольствия или неудовольствия непосредственно возникает в результате интеллектуального восприятия предмета. Я говорю — интеллектуального, потому что иначе мы спутаем метафорическое и первичное значение этого понятия — непростительный промах, лежащий в основе, если не ошибаюсь, всей системы принципов определения вкуса, хотя в обыденном языке мы пользуемся одним и тем же словом; например, человек ощущает вкус рагу, но он не может сказать, что ощущает вкус «Потерянного рая», — он скажет, что у него достаточно вкуса, чтобы оценить это сочинение.

Боюсь, что вопрос этот слишком сложен для популярной лекции, но утомление моих слушателей по крайней мере не может превзойти моего сочувствия к ним. Конечно, не очень-то приятно путешествовать по дороге, когда ее еще только строят, однако я верю, что, преодолев ухабы, мы выберемся на гладкий путь. Итак, мы беремся определить, что такое вкус. Это явственно ощущаемая аранжировка предметов, воспринимаемых вне нас, сосуществующая с определенной степенью удовольствия или неудовольствия, возникающих как результат этой аранжировки немедленно и непосредственно, что, впрочем, уже выражено словом — сосуществующая. Кстати, в этой дефиниции понятия вкуса уже заложено и определение самих изящных искусств, поскольку их назначение как раз и заключается в том, чтобы удовлетворять вкус; иначе говоря, не просто присоединять чувство непосредственного удовольствия в нас самих к внешней аранжировке, но и объединять их, сливать их воедино.

Моя первейшая задача состояла в том, чтобы установить значение терминов, по крайней мере одного из них, что я и попытался сделать. Остается еще много слов, нуждающихся в пояснениях, но это удобнее сделать в последующих лекциях; я имею в виду такие слова, как остроумие, воображение, фантазия, возвышенное, величественное, живописное, монументальное. Каждое из них по мере моих возможностей получит полное объяснение в других лекциях, когда я буду говорить о Шекспире, Спенсере, Мильтоне и прослеживать различия и связь этих писателей с современными им авторами. Но поскольку красота, по всеобщему убеждению, есть прямой объект вкуса, следует в той или иной степени попытаться установить, что же такое красота в истинном значении этого понятия. Задача не из легких, ведь слово «красота» стало общеупотребительным в устах самых разных людей. Как же в таком случае правильно определить его специфический смысл?



Один из последних писателей, рассматривавший природу вкуса, был Нейт,— его труды отличаются незаурядностью. Надеюсь, вы любезно извините меня за длинную цитату, я привожу ее исключительно потому, что теоретическое положение, которое я собираюсь здесь развить, может послужить на пользу нравственной стороне человеческой природы, я в это твердо верю; оно должно либо подтвердиться, либо рассыпаться — в зависимости от того, смогу ли я выявить ошибочность утверждений, содержащихся в этой цитате. Многие мысли этого автора, касающиеся частной стороны вопроса, не вызывают сомнения,— ошибка же, которую я намерен выявить, имеет отношение к общей постановке проблемы. «Начну с употребления слов вообще.

Если ученый открывает новое вещество или смесь веществ в природе, он по праву берет на себя смелость давать им названия в соответствии с их отличительными свойствами. Если тот же ученый обнаруживает, что два различных тела, имеющих некий общий поверхностный признак, названы одним и тем же словом, он имеет все основания по аналогии обозначить этим словом то тело, к которому оно более подходит, а другому, если докажет, что оно принадлежит к иному роду вещей, дать новое название. Но было бы несправедливо протестовать против того, что люди продолжают неверно, без разбора пользоваться старым словом по той причине, что им об этом ничего не известно, или потому, что они об этом не размышляют».

Теперь применим это правило к нашим этическим и интеллектуальным изысканиям. Чтобы построить твердый бастион против нашествия произвольных и своенравных языковых новаций, надо уразуметь, что человеческий мозг, во-первых, обладает способностью воспринимать различные языковые изменения,— немного подумав, каждый мыслящий человек может с легкостью в этом убедиться; во-вторых, он обладает даром, отличным от первого,— способностью к запоминанию и приспособлению; если есть в языке слово, которое в девяти случаях из десяти апеллирует к первой способности, и другое — в такой же степени ко второй, можно без тени сомнения пользоваться этими словами, хотя в небрежной разговорной речи мы нередко путаем их значения. Если человек, попивая отборное вино из серебряного кубка, украшенного фигурами работы Мирона, скажет: «Прекрасный напиток в прекрасном сосуде», ему можно возразить, что уместнее здесь было бы сказать: «Вкусный напиток в прекрасном сосуде»; многие, даже среди необразованных людей, сразу же почувствуют, что предпочтительнее было бы сказать именно так.



Совсем недавно, совершая прогулку по озеру Кесвик — тогда как раз выпали дожди и водопады бурно низвергали воды, — я загляделся на знаменитый Лодор, представший моим взорам во всей своей величественной красоте. Неподалеку какая-то дама, отнюдь не простолюдинка, заметила, что водопад возвышенно прекрасен и совершенно прелестен. Я не могу удержаться от улыбки всякий раз, как вспоминаю ее слова, — улыбка вызвана не столько абсурдностью выражения, сколь его неуместностью в данной связи. Если бы вместо слова «прекрасный» наша дама произнесла латинское слово «formose», мы посмеялись бы над ее педантичностью— насмешку здесь вызывает несоответствие оброненного слова выраженной идее. А что если, следуя Платону и всем его последователям, мы определим понятие «прекрасный» как нечто доставляющее нам удовольствие многими признаками (под многими я имею в виду отнюдь не сравнительное большинство, а слово общего порядка в противоположность понятию абсолютного единства), образующими комплекс примет, в котором каждый составной элемент соответствует другому и все они вместе выражают единое, неразрывное целое?

Если в нашем языке и есть слабое место, то это явно недостаток терминов, обозначающих определенные признаки вне грамматических степеней сравнения. Например, есть слова «холод», «жара», но нет слов, выражающих сравнительность того или другого вне грамматических правил. Допустим, мы говорим человеку, не имеющему представления о химических свойствах веществ, что лед или ртуть содержат тепло,— ведь он наверняка воспримет это заявление как желание говорить парадоксами, и все лишь оттого, что слова эти употребляются обычно в сравнительном, а не в позитивном смысле. Вот почему я прошу вас понять то значение, которое я вкладываю в слово «многие»,— я имею в виду комплекс признаков, составляющих предмет, а не сам предмет в единственном числе.

Это все равно что простой треугольник — в нем три линии соединяются в одну геометрическую фигуру, как, впрочем, и в других геометрических фигурах. Если мы примем это определение, нам тут же станет ясно, что в литературной, правильной речи слово «прекрасный» соотносится с предметами, попадающими и в поле зрения и в поле слуха, — ведь только зрение и слух дают нам представление о целом и одновременно о частях этого целого. Но называть предмет прекрасным можно лишь в том случае, если восприятие его сопровождается чувством удовольствия, поэтому, когда иной раз внешние признаки предмета доставляют радость, они неправомерно определяются словом «прекрасный»; это происходит оттого, что для немудрящего ума результат восприятия более важен, чем внешняя причина, вызывающая этот результат. Основная трудность толкования понятия вкуса заключена в существовании трех слов не столько ясных по значению, сколько претендующих на него,— это хороший, красивый, приятный.

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy

Tags: Кольридж, красота, романтизм, эстетика
Subscribe

Posts from This Journal “романтизм” Tag

promo philologist november 15, 07:57 5
Buy for 100 tokens
С разрешения издательства публикую фрагмент из книги: Ирина Зорина. Распеленать память. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2020. — 560 с., ил. ISBN 978-5-89059-395-5 Купить книгу: https://limbakh.ru/index.php?id=8062 Аннотация: Книга Ирины Николаевны Зориной — из разряда подлинных…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments